Бандит и Медичка

Глава 1

Подвеска «Гелендвагена» жалобно стонет, проглатывая очередную яму.

Последние двадцать километров — это не дорога, а насмешка, направление, пробитое в грязи гусеницами трактора и забытое богом.

С силой тру переносицу, отгоняя мысли.

Кровь, огонь, хрипы умирающих. Мои люди. Моя группировка. Уничтожена.

Я уцелел лишь чудом в той бойне.

Звучит как издевательство.

Теперь внутри меня выжженная пустыня, засыпанная пеплом и стреляными гильзами.

Единственная сила, что осталась — это глухая ярость, которая ищет выход и не находит. О месте, куда направляюсь, я вспомнил случайно. На адреналине.

О нем как-то рассказывал мой вышибала.

Вырос он здесь.

Хороший был друг.

По дороге я наспех придумал легенду — уставший от суеты бизнесмен, ищущий единения с природой.

Бред на самом-то деле.

Единственное единение, которое я признаю, — это единение кулака с чужой челюстью.

Деревня выползает из-за редкого леска.

Покосившиеся дома, кривые заборы, ни одной живой души на пыльной улице.

Тишина давит на уши после вечного гула города. Это не тишина, а отсутствие жизни. Дыра. Захолустье. Идеальное место, чтобы исчезнуть. Или сдохнуть от тоски.

Мой взгляд цепляется за ржавый остов «Москвича» у одного из домов, за заколоченные окна соседнего. Эта деревня — труп, и я приехал поселиться в её гниющем теле.

Навигатор противно пиликает и высвечивает на экране нужный дом.

Он чуть в стороне от остальных, и он первый, что не вызывает отвращения. Выглядит крепче и ухоженнее. Ровный штакетник забора, белёные стены, яркие пятна герани на подоконниках.

Бабушкина идиллия. Слишком правильно и чисто для этого места.

Глушу мотор.

Выхожу из машины, разминаю затёкшие плечи.

Воздух пахнет пылью, нагретой травой и чем-то кислым, как перепревшее сено.

Громко захлопываю дверь Гелика, намеренно создавая больше шума. Пусть знают. Покой закончился.

Дверь дома открывается, прежде чем я успеваю дойти до калитки. На пороге появляется женщина.

Мой мозг, привыкший мгновенно сканировать и вешать ярлыки — «опасен», «бесполезен», «можно использовать» — на секунду даёт сбой.

Я ждал увидеть сгорбленную старушку, любопытную тётку в платке или неопрятную деревенскую деваху, но это… не то.

Она молода. Лет тридцать, может.

Простая, но аккуратная одежда — ситцевое платье в мелкий цветочек.

Светлые волосы, почти соломенного цвета, собраны в строгий узел на затылке, ни одна прядь не выбивается.

Но главное — лицо. Спокойное, почти безэмоциональное, с правильными чертами и глазами цвета пасмурного неба.

Она смотрит на меня прямо, без страха, любопытства или подобострастия, которые я привык видеть в глазах людей.

Просто смотрит. Оценивает, как будто я не человек, а предмет, который принесли на экспертизу.

— Руслан? — Её голос под стать взгляду.

Ровный, тихий, без тени заискивания.

— Он самый, — киваю, проходя через скрипучую калитку. — А вы, надо полагать, Людмила. Хозяйка.

— Да. Проходите, я покажу вашу комнату.

Она отступает в сторону, пропуская меня в сени.

Внутри пахнет сушёными мятой, чабрецом и чем-то ещё.

Чистотой.

Скрипят вымытые до блеска половицы.

Всё здесь кричит о порядке, о размеренной предсказуемой жизни.

— Дом старый, но крепкий, — говорит Людмила, ведя меня по короткому коридору. — Ваша комната на втором этаже. Ванная и туалет в конце коридора. Горячая вода от бойлера. Он немного шумит, не пугайтесь. И не забывайте включать заранее — греется долго.

Я молча следую за ней по крутой деревянной лестнице, отмечая прямую спину хозяйки и уверенную походку.

Учительница. Библиотекарь.

Кто-то из этих — «правильных».

Тех, кого мой мир перемалывал и выплёвывал, не замечая.

Комната оказывается небольшой, но светлой.

Свежевыкрашенные белые стены. Деревянная кровать, застеленная пёстрым лоскутным одеялом, старый, но крепкий платяной шкаф, стол у окна.

Окно выходит в сад, где всё буйно цветёт и пахнет. Яблони, вишни, грядки с какой-то зеленью.

Упорядоченный возделанный клочок земли.

Полная противоположность хаосу в моей голове.

— Устраивайтесь. — Людмила стоит в дверях, сложив руки на груди. Эта поза — защитная, но в ней нет слабости. Скорее обозначение границ. — Деньги, как договаривались, раз в неделю. По воскресеньям. Если что-то понадобится…

— Мне понадобится пепельница, — перебиваю, поворачиваясь к Людмиле.

Достаю из кармана кожаного пиджака пачку «Парламента» и щёлкаю крышкой дорогой зажигалки.

Привычка властвовать, диктовать свои условия — это рефлекс, вторая натура.

Людмила на мгновение замирает. Взгляд её серых глаз становится ледяным.

— В моём доме не курят.

Усмехаюсь, поднося зажигалку к сигарете, но не зажигая.

— Я думаю, за дополнительную плату мы решим этот маленький вопрос. В моём мире всё решается за деньги, милая.

Я смотрю на неё в упор, использую свой лучший приём — тяжёлый, давящий взгляд, который заставлял прожжённых коммерсантов и бандитов помельче нервно сглатывать.

Жду, что она стушуется, начнёт лепетать про правила, про запах, про здоровье. Хочу увидеть, как она сдастся под напором денег и моей наглой уверенности.

Но Людмила не отводит взгляд.

Она смотрит так, словно я не опасный человек, способный свернуть ей шею одним движением.

— Мой комфорт не продаётся, Руслан. — Её голос не дрогнул ни на йоту, не стал громче или резче. — И мой мир, как вы изволили выразиться, подчиняется моим правилам. Курить можно на улице. Вот там, — она едва заметно кивает в сторону сада, — есть скамейка под яблоней. И это не обсуждается.

Людмила разворачивается и, не сказав больше ни слова, уходит. Её шаги, лёгкие и чёткие, стихают внизу.

Я остаюсь один, с незажжённой сигаретой в зубах.

И впервые за много лет чувствую то, чего не чувствовал даже под дулами врагов. Я растерян.