Бар "Лунный кот"

Глава 1. Эва

Крышка гроба была приоткрыта ровно настолько, чтобы впускать достаточно воздуха для дыхания (хотя какое, к дьяволу, дыхание? Так, привычка) и недостаточно света, чтобы это раздражало. Красный бархат внутри успел выцвести за тридцать лет. Эва давно собиралась его заменить, но сперва это было не обязательно, потом некогда, а теперь — не на что. «Нищий вампир» — Мордекай бы посмеялся, если бы смог. Впрочем, последние лет десять, руки у неё не доходили ни до чего, кроме чтения старых книг и редких прогулок по ночам, когда луна стояла достаточно высоко, а люди попадались достаточно тихие.

Она открыла глаза и некоторое время смотрела в крышку своего гроба, которую изучила до мельчайшей потертости. Например, там была маленькая трещинка, которая появилась ещё в прошлом веке и с тех пор не увеличилась ни на миллиметр. Эва знала это точно, потому что рассматривала её каждое утро вот уже тридцать лет. Своего рода ритуал. Замена утренней газете, которые, во-первых, особо не на что было покупать, а, во-вторых, в последнее время они её больше пугали, чем интересовали. Мир менялся слишком быстро, стал шумным, до отвращения быстрым и пёстрым.

Наконец Эвелин де Виньер решила восстать. С грацией, не утраченной за сотни лет жизни, она легко откинула тяжелую дубовую крышку и зажмурилась от вечерних солнечных лучей. Слишком ярко, хотя свет не причинял ей вреда. Эта успокоительная ложь помогала беззащитным крестьянам верить в то, что с первым криком петухов зубастые немертвые господа рассеются, как дым. Нет, конечно, хотя Мордекай боялся света — уверял, что у него начинается зуд и жжение по всему телу. А Эвелин, раз за разом доказывая себе и супругу, что все ещё жива, без трепета гуляла днем по лужайке у их родового замка. При этом прикрывалась она лишь обычным кружевным зонтиком, модным в ту пору у всех аристократок. Может потому и крестьяне считали её обычным человеком, в отличие от мрачного супруга.

С тех пор Эва успела потерять мужа, о чем, впрочем, не сильно горевала, статус, имущество и вкус к жизни. Теперь она все больше, как когда-то Мордекай, пряталась в тенях, довольствуясь тем, что легко было получить. Как будто цепляясь за остатки прежней роскошной юной жизни, Эвелин заставила себя открыть глаза и перебороть светобоязнь. Когда жёлтые мухи перестали кружить перед взором, она разглядела полумрак своего будуара, когда-то вполне респектабельного, но теперь обветшавшего, как и вся её не-жизнь.

Гюго сидел на краю гроба и смотрел на хозяйку с выражением, которое у воронов заменяет укоризну. Он был немолод даже по вороньим меркам — слегка облезлый, с мутноватым глазом и невероятно циничным взглядом. Эва подозревала, что в прошлой жизни Гюго был банкиром или гробовщиком. Что, в сущности, не такая уж большая разница.

— Что? — спросила она, не меняя положения. — Опять кто-то умер?

Гюго каркнул. Коротко, сухо, без энтузиазма. Это могло означать и «да», и «нет», и «ты сама знаешь, что я имею в виду». Эва вздохнула. Каких-то сто лет назад она просыпалась в объятиях поэтов, которые шептали ей сонеты собственного сочинения и сравнивали её глаза с ночным небом Прованса. Она умела не пить их до дна, ценя талант и пылкость. Теперь же приходилось просыпаться в обществе пернатого циника, который каркал ей в ухо и, кажется, посмеивался над её привычками.

Прогресс, определённо, был переоценённым понятием.

Она села в гробу, поправила ветхий кружевной воротник ночной сорочки (шёлк, ручная работа, конец семнадцатого века — с тех пор таких кружев уже не делают) и посмотрела на каминные часы. Половина седьмого вечера. По человеческим меркам — вечер, пора отдыха и приготовлений ко сну. По вампирским — время неспешно просыпаться, выпить утреннюю чашечку чего-нибудь тёплого и красного и решить, стоит ли вообще вылезать из гроба.

Правда, в её случае, чашечки с чем-то тёплым и красным не будет. Разве что выпить той горькой жижи, которую в человеческом мире именуют кофе. Высший свет давно стал для Эвы чужим и закрытым, а пить ночных бродяг и девиц лёгкого поведения она брезговала, перебиваясь изредка лишь нищими поэтами да художниками. Но те и сами быстро помирали от полуголодного существования и болезней.

Гюго каркнул громче.

— Да-да, слышу, — сказала Эва. — Там кто-то есть. И ты, разумеется, не соизволил выяснить, кто именно.

Ворон моргнул. Это могло означать «я тебе не прислуга», а могло означать «я слишком стар для этой ерунды». Эва склонялась ко второму варианту.

Она выбралась из гроба. Ноги коснулись холодного паркета. В комнате пахло пылью, старыми духами и чуть-чуть — плесенью, которая завелась где-то в углу за шкафом и которую Эва принципиально не выводила. Плесень была её ровесницей по заселению в этот дом и имела все права на существование.

Внизу, в гостиной, действительно кто-то был. Эва чувствовала его присутствие тем особым вампирским чутьём, которое обостряется, когда в твоём доме находится кто-то чужой. Механизм самозащиты. Хотя нынешний гость явно не планирует всадить кол ей в сердце, просто сидит и, судя по звуку, перебирает бумаги.

Впрочем, бумаги означали нечто куда более неприятное, чем любые охотники на вампиров.