Барбара возрождённая огнём.

Глава 3.

Глава 3.

Сторож у очага

Проснулась я от того, что в углях шевельнулась последняя тёплая искра и тонко пискнула, будто мышонок. Ночной угол при очаге оказался щедрым на тепло, но скупым на всё остальное: соломенник под спиной кололся, серый плед пах дымом и кислым молоком, а стена дышала холодом, как недобрая соседка. Зато рядом — медный умывальник и деревянная кадка, полная вчерашней воды: кухарка, милосердная душа, поставила, видно, не забыв мои просьбы «хоть ведёрко, хоть тазик». Чистота — это не прихоть. Это фундамент, на котором держится любой дом и любая медицина.

— Доброе утро, пташка, — раздалось от дверей. — Воды менять? — В сенях стояла тётка Катержена, хозяйка кухни: могучие руки, глаза внимательные, разговор — мягкий, как свежее тесто.

— Поменяем, — кивнула я. — И если найдётся горсть золы — буду признательна. Соль тоже пригодится.

— Соли принесу. Золу в очаге целая гора, — отмахнулась кухарка. — А ты не перетрудись: ты у нас как-никак… — она осеклась, словно споткнулась о слово «после болезни», и переключилась на обычное: — Каша ячневая на завтрак, хлеб чёрный. Ешь до отвала.

Я улыбнулась, хотя живот уже подтянулся от голода. Пока каша там, наверху, я займусь тем, ради чего и живу.

Смешать золу с горячей водой — и получается щёлок: простейший щёлочной раствор, древнее мыло. Прополаскиваю им волос, потом ополаскиваю чистой — и вот уже вместо свалявшегося пучка на голове у меня коса, ладная, упругая, пахнет дымом и полынью. Кожу — полотенцем, резче, до розовых пятен: чтобы кровь проснулась. Лицо — настоем ромашки, найденной вчера в связках над очагом. Катержена, оказывается, сушит травы не только для похлёбок.

Одежда… Я на секунду застываю, уставившись на грубую, почти не стиранную холстину. Нижнего — как класса нет. «Где труселя?» — чуть не слетает с языка, и я скатываю шутку внутрь, прикусывая губу. Говорить тут про труселя всё равно что читать лекцию о болезнях в коровнике — поймут пять процентов, остальные побегут за жрецом с кадилом. Выручает длинная рубаха, чистая — спасибо Терезе, и шерстяной сарафан. Под перехваченным верёвкой станом я невзначай помещаю свернутую в несколько слоёв тонкую тряпицу — импровизированную прокладку, за века до фабрик и упаковок. Женские хитрости никому никогда не вредили.

Пока каша доходила, я обжилась в своём углу. Вымела пепел, сложила дрова штабелем — толстые вниз, щепу наверх; подвесила на гвоздь «аптеку»: мешочки с травами подписала узелками — один узелок ромашка, два — подорожник, три — зверобой. В голове невольно щёлкнул классификатор: противовоспалительные, спазмолитики, ранозаживляющие… Здесь, в дымной кухне, эти слова звучат как заговор, но я-то знаю, что это — просто знание и руки.

Из двери в коридор тянуло сыростью. Зал, судя по эхам, длинный, с каменными сводами — луна ночью ходила где-то близко, сквозняк пел о щелях. Я прислушалась к дому. В замке всегда слышно сердце: где-то течёт вода в трубе — здесь её заменяет ручей за стеной; где-то бьёт часы — здесь бьют шаги стражи; где-то гудит электрический воздух — здесь гудит огонь в очагах. Пахнет хлебом, кислой капустой, мокрым камнем, конским потом. Жизнь — густая, как сладовое сусло у дедушки, когда он варил своё янтарное пиво.

— Ты! — голос, липкий и холодный, как недоваренная манка, отрезал этот уют. На пороге выросла женщина в чёрном шёлке, с тонким платком на плечах. Тонкие губы, тонкое терпение, острый взгляд. Мачеха. — Платили за лекарства, — она скривилась так, словно слово «лекарства» пахло хуже навоза, — отрабатывай. В спальне господина — грязь, бельё сменить, полы вымыть. И чтобы к полудню всё сияло. Поняла?

Я поклонилась. Низко. Вежливо. И в ту же секунду, едва она исчезла, выпрямилась и тихо сказала кухарке:

— Тётка Катержена, есть у нас чистое льняное, старое, но плотное? И котёл побольше. Будем кипятить простыню. Щёлок я уже развела.

— А то! — оживилась она. — У нас всякое найдётся, только скажи.

Планы проступали, как рисунок на ткани, когда налить воды: прозрачный, но неумолимый. Во-первых, осмотреть пациента — внятно, спокойно, ночью, когда меньше глаз. Во-вторых, подготовить постель: чистое, сухое, тёплое, натянутое без складок. В-третьих, пища: никакой жареной картошки — кстати, её здесь и нет; но есть мясо на костях, есть куриные ноги — желирующие вещества, коллаген, бульоны, кисели из овса, ячменная вода. В-четвёртых, массаж — длинный, терпеливый, от пальцев к сердцу. И в-пятых — тишина. Мои знания — не для ярмарки.

С этими мыслями я поднялась по узкой винтовой лестнице, где каждый шаг отстукивал своё «тук-тук» в камень. Комнаты наверху оказались просторнее, но не чище: ковры слиплись от пыли, занавеси пахли ладаном и мышами. У двери спальни господина сидела, как маленькая седая сова, няня — сухонькая, в серой накидке, с умными, тревожными глазами.

— Барбара, — шепнула она, едва увидев меня, — тихо. Он спит. Ночью был жар.

— Воды тёплой принесём, — так же тихо ответила я. — И свет — не свечи, а масло в лампе. Свет должен быть ровным, мягким.

Она кивнула быстро, будто воробей на крошки, и исчезла в боковой нише. Я воспользовалась мгновением, чтобы впитывать — глазами, кожей, слухом — всё, что могло сказать о человеке, которого я должна вытянуть из пропасти.

Кровать высокая, резная, в балдахине застоялся запах хвори и ладанного дыма. На тумбе — миска с неким кислым морсом. Рядом — кус хлеба, черствый, с отломанной коркой. У стены — костыли, тяжелые, деревянные; видимо, ему пытались помогать вставать. На полу — сломанная трость. Сломанная не от силы — от отчаяния: перелом под углом, кулак ещё помнит рывок.

— Свет, — вернулась няня, поставила лампу. И, едва пламя распахнуло комнату тёплым кругом, откинула занавеси.

Вацлав лежал на левом боку, угадав инстинктом, где меньше болит. Лицо — жаркое, щёки ввалились; щетина недельная, брови упрямые, как ежевика на камне. Плечи широкие — воинские; ноги укутаны, но по положению видно: одна нога тянет, вторая слушается. Левая кисть лежит на груди, пальцы сведены судорогой. На подушке — накрошена корка, словно кто-то кормил его, не глядя.