Барбара возрождённая огнём.

Глава 4.

Глава 4

Барбара проснулась ещё до рассвета — организм, натренированный больничными дежурствами, не давал валяться без дела. В кухне было темно, лишь остывающие угли в очаге отбрасывали красноватые отблески по закопчённым стенам. Из-за окна тянуло холодом и влажной сыростью — где-то далеко кричала одинокая сова.

Тело новое, чужое, но уже менее слабое: мышцы всё ещё болели после лихорадки, но больше не дрожали от каждого вдоха. Девушка аккуратно села на жёсткую подстилку у очага, провела ладонью по шершавому полу… и сморщилась. Пыль. Копоть. Крошки хлеба в трещинах плитняка. И это — в богатом замке? Она, конечно, не стилист интерьеров, но санитарные нормы у неё внутри уже возмущённо поднимали бунт.

— Ну ничего… будем исправлять, — пробормотала она, поднимаясь.

Она обмыла лицо из глиняного кувшина, наскоро пригладила волосы — и взялась за тряпку. Пол у очага заскрипел, как будто удивился такой наглости. Кухарка, толстенькая Катержена, проснулась от шуршания и, увидев Барбару, растерянно перекрестилась.

— Девонька, что ты удумала? Хозяйка ведь скажет — не твоё дело…

— Катержена, — мягко перебила Барбара, — если я ещё день проживу в этой грязи, умру в самом скором времени. А вы потом будете над моим трупом тесто месить. Вам это надо?

Катержена прищурилась. Помолчала. А потом фыркнула и протянула ей чистую тряпку:

— Ладно. Только если хозяйка спросит — скажем, сама приказала!

Кухня постепенно оживала: кто-то раскладывал котлы, кто-то носил воду, кто-то раскладывал хлеб на деревянных лотках. И посреди этого движения — Барбара, которая не принадлежала этому миру, но уже вплеталась в его ткань.

---

К полудню у очага стало чище, чем раньше бывало даже к визиту магистра из Праги. Барбара размяла спину, вытерла пот со лба и только тогда позволила себе миску густого похлёбки. Горьковато-солёной, но тёплой.

Она уже собиралась отнести дрова, когда Марека тихонько коснулась её плеча:

— Барушка… господин опять в жару впал. Госпожа-матушка кричала на лекаря. Тот только бормочет, что кровь дурная… Ты бы… глянула?

Внутри у неё всё сжалось. Вот он — момент, которого она боялась и ждала. Диагноз — первое, что обязан сделать врач. Даже если ты официально — никем.

— Веди, — только и сказала.

---

Комната Вацлава была большой, но мёртвой: густые занавеси, тяжёлый воздух, запах гнили и лекарственных трав, перебродивших в одном горшке так, что теперь пахнут хуже, чем бочка квашеной капусты летом. Мужчина лежал неподвижно. Бледный, как воск. Губы потрескались, дыхание — редкое, свистящее. Пластырь на бедре почернел — и Барбара почти физически почувствовала запах нагноения.

Сепсис? Или ещё можно успеть? Пульс слабый. Кожа — горячая, но холодные ладони. Признаки кровопотери, истощения, воспаления. Она, автоматом, двигалась: потрогала лоб, аккуратно проверила дыхание, подняла край бинта…

Под ним — рана. Глубокая. Края покрасневшие. Гной.

Она сжала зубы.

— Святая Анна… — выдохнула нянечка Тереза. — Это ж… Господь забирает…

— Господь никого не забирает, если люди вовремя шевелиться начинают, — тихо сказала Барбара. — Агнешка, слушай внимательно. Мне нужна горячая вода. Белая простыня. Уголь — от кухонной печи подойдёт. Соль. И чистое полотно, если найдёшь.

— Для чего уголь-то? — удивилась та.

— Фильтровать… кровь. Потом покажу. Только никому ни слова.

Тереза кивнула. Глаза её блестели — надеждой.

Барбара опёрлась руками о кровать и наклонилась к мужчине ближе. Он дышал тяжело; губы шевельнулись. Ей показалось — он сказал: «Мамо… не уходи…»

Сочувствие потом. Сейчас — рана, гной, жара. Она резко выдохнула.

— Ладно, Вацлав, — шепнула почти зло. — Раз уж я вляпалась в твою жизнь — вылезай. Мы еще не договорились, кто кому должен.

И в этот момент дверь распахнулась.

На пороге стояла она — мачеха. Высокая, худощавая, с острыми чертами лица и глазами, как отточенные ледяные стрелы.

— Что ты здесь делаешь, девка? — холодно спросила она. — Тебя купили, чтобы ты полы мыла, а не к господину липла.

Барбара выпрямилась. Улыбнулась — почти мило.

— Полы я уже вымыла. Теперь — спасаю вашего хозяйского сына. Или вам выгоднее, чтобы он умер?

В комнате повисла тишина, натянутая, как струна.

— Молчать! — взвилась мачеха. — Да кто ты вообще такая, чтобы…

— Та, кто учился людей спасать, — тихо, но отчётливо сказала Барбара. — А кто вы — я уже поняла. Вы либо допускаете, что я попробую, либо… ждите похоронщика.

На миг показалось, что женщина ударит её — рука мачехи даже дёрнулась. Но взгляд упал на бледное лицо Вацлава… и вместо крика прозвучало холодное:

— До утра. Один шанс. Если станет хуже — вылетишь за ворота. И молись, чтобы не в землю лицом.

---

Дверь закрылась. Воздух в комнате накалился между нами искры так и летали. Я повернулась к Терезе и отдала приказ.

— Я знаю, — кивнула Барбара. — Иди принеси то, что просила. Чем быстрее — тем больше шансов у него и у всех нас не сгореть на костре.

Нянечка исчезла. Барбара осталась одна. Стояла, глядя на неподвижного мужчину. Лицо — словно из камня: высокие скулы, тёмные ресницы, сжатые губы. Интересно, какой он, когда не лежит как сломанный меч?

Она наклонилась ближе… и вдруг он приоткрыл глаза. Хриплый шёпот сорвался с его губ:

— Мамо?

У Барбары на мгновение дрогнуло сердце. Она коснулась его руки — горячей, сухой, дрожащей.

— Тихо. Спи. Я просто… полы мою, — усмехнулась она едва слышно.

---

К ночи всё было готово.

Тереза принесла:

тряпки, вываренные в золе и кипятке,

кусок угля из печи,

мёд,

соль,

миску чистой воды,

и, запыхавшись: «Я сказала, что госпожа велела постирать». И мы снова повторили процедуру омовение господина.

Кухарка Катержена добавила от себя: крепкий костный бульон, ложку чесночной приправы и старый льняной бинт, оставшийся после зимних простуд.