Барбара возрождённая огнём.

Глава 5.

Глава 5

Ночь в замке стекала по стенам холодной изморозью, пахло дымом и мокрым камнем. На кухне тлели угли; в их красных глазах шевелилась тень, укладывая на лавку свёртки чистого полотна. Барбара проверила пальцами — сухо, хрустко, как надо, — и затянула узел на верёвке. Катержена сопела у печи, бормоча свои кухонные молитвы о жирном бульоне и мягком хлебе. Завозилась Тереза — маленькая, упрямая, со шрамом возле глаза — подхватила корзину с пузырьками.

— Шаг лёгкий, как у кошки, — кивнула нянька, мучнистые пальцы утерла о фартук. — И язык держи за зубами. Ветер в коридорах сплетни любит.

— Ветер пусть сплетничает с мышами, — отозвалась Барбара и спрятала под плащем мешочки с сушёной таволгой, чистотелом, тысячелистником, свежим луком и маленькой горсткой морских водорослей — йодистый дух уже пробивался через ткань терпким шлепком по ноздрям. — Нам не до разговоров.

Они пошли тихо, минуя длинную тёмную галерею. Камень, постанывая от промозглости, возвращал шёпот шагов. За гобеленами дрожало синее, предрассветное дыхание. У дверей господских покоев Тереза прижала ухо к щели:

— Спит. И горит весь. Голосом матери стонал… снова.

Барбара кивнула. Замок был ещё чужой, но в этом полумраке — свой: она знала уже, где ступенька обвалена, где половица свистнет, где сквозняк сдует свечу. Сняла засов, и они вошли.

Запах больной комнаты ударил привычным кулаком: кислые простыни, старый гной, холодный пот и терпкий дым поленьев. Тени дежурили в углах, как тёмные стражники. На подголовнике — светлые волосы, взмокшие у висков; ресницы отбрасывали неровную тень. Вацлав дышал тяжело, но ровно. На его щеке проступил бледный, упрямый мусорок щетины — жизнь, упирающаяся в рамку слабости.

— Воды, — прошептала Барбара. — Тёплой. И полоскательницу.

Тереза бесшумно налила из бочонка. Барбара откинула покрывало — бережно, как снимают паутину с подсолнуха, — и поддёрнула сорочку выше колена. На бедре, чуть кнаружи, — завязанный грубыми стежками, воспалённый рубец. Кожа вокруг тёплая, блестящая, тугая, как яблочная кожура, перетянутая верёвкой.

— Пульсирует, — шепнула нянька, рот поджал. — Словно пчелиный улей в грозу.

— Улей мы успокоим, — ответила Барбара.

Она принесла жаровню ближе, достала маленькую глиняную чашу, растолкла в ней чеснок с крупной солью, добавила капельку мёда — не для сладости, для вязкости. Тонко нарезанный лук лёг прозрачными лепестками. В другой чаше замочила водоросли, тёмные, как ночная трава; йодовое дыхание чиркнуло по комнате.

— Это что ж за вонь? — высунулась из дверей ещё одна наша помощница Агата, юная швея, которой Тереза шепнула “сторожить лестницу”. — Боги, хоть бы трус… — Она встретилась глазами с Барбарой, хрюкнула от собственной смелости и замолчала.

— Труселя — роскошь познанной цивилизации, — не оборачиваясь, отшептала Барбара. — Здесь у нас на повестке день — дышащая кожа и чистые простыни. Помолчи и держи свечу ровно.

Она выжгла нож у углей, дала ему остыть, прочистила края шва — осторожно, не ломая хрупких мостиков ткани, которыми тело пыталось перешагнуть пропасть. Гной отошёл, смирившись перед теплом, — не фонтаном, нет, тихо, покорно. Барбара промокнула всё отваром таволги с солью, просушила, приложила тёплые водоросли — тонкой, послушной пленкой — и сверху луково-медовую мазь.

— Щиплет? — спросила вполголоса, хотя знала: щиплет. Вацлав дернул ресницами.

— Ма… — губы дрогнули. — Ма… ты рядом?

Барбара ладонью легла ему на грудь. Бьётся. Держится. Упрямец.

— Рядом, — сказала. — Спи. Тихо. Дыши, как море.

Тереза накрыла повязку чистым полотном, подошла ближе, провела морщинистой рукой по волосам господина. Что-то маленькое, птицей, село Барбаре в горло. Она отступила, дала себе десять шагов — туда-обратно — и вернулась к делу.

— Теперь — кровь в ноги, — сказала, закатывая рукава. — Тереза, подушку под голени. Я — пятку, ты — колено. Агата, свечу ниже, чтобы тень не плясала.

Они начали: мягкое, вдумчивое разминание, длинные выжимающие движения от пальцев вверх, к сердцу. Не силой — терпением. Барбара чувствовала под пальцами забитые реки, мелкие камешки мышечных спазмов. Гоняла их, как пастух гонит упрямых овец по протоптанной тропке. Кожа под её ладонями вспыхивала розовым, остывала, снова теплела. Через четверть часа ступни стали менее ледяными, ноги — тяжелыми, но живыми.

— Достаточно, — выдохнула, покрыв плечи господина одеялом. — Пусть кровь помнит дорогу.

Потом — простыни. Отвязать узлы, снять, не потревожив рану, — в этом была своя хореография. Агата трудилась, высунув кончик языка. Тереза подсовывала новое полотнище так ловко, будто всю жизнь подменивала моря под кораблями.

— Бульон остыл, — прошептала Катержена, появляясь в дверях с миской. — Густой, как молитва. Без перца, как велела.

— Ложка за ложкой, — велела Барбара. — Маленькими — иначе он выругается и захлебнётся.

— Он не ругается, — обиделась Тереза. — Он благородный. Он только глядит так… — и показала глазами то самое: как будто человек стоит на утёсе и стесняется признаться, что море ниже его страшит.

Барбара не ответила. Поднесла ложку к губам Вацлава. Он не совсем здесь — где-то между жаром и сном — но узнал солоноватую мудрость бульона, проглотил, охнул, и рука дернулась к груди, к пустоте.

— Тише, — она говорила ему так, как говорила когда-то пациентам при ночных борьбах с болью. — Ты здесь. Камень под тобой, крыша над тобой, люди — рядом. Тепло. Безопасно.

Глаза приоткрылись на миг — серые, затуманенные — скользнули по её лицу. Взгляд задержался странно: будто старался вспомнить не имя, а запах.

— Сол… — прошептал. — Море…

— Утром будет солёный воздух и чай из трав, — сказала она. — А сейчас — спи.

Когда их тайная работа закончилась и дыхание господина стало тише, ровнее, они выскользнули обратно. В галерее уже светлело — у восточного окна бледное небо разнимало губы. Служанки понесли ведра, кто-то чихнул, кто-то зевнул так широко, будто собирался проглотить рассвет.