Барин и недотрога

1.

– Барышня! – раздался над ухом незнакомый женский голос.

Сразу после того как металлический предмет выскользнул из руки и шумно грохнулся на пол. Часы. Старинные, на цепочке и с крышечкой. Надеюсь, не разбились. Я взяла их наугад, шаря по тумбочке в поисках телефона, и только успела догадаться, что это такое, как на меня накатило...

– Очнулись? Вот, попейте водички, – не унималась назойливая незнакомка. Перед носом возник стакан. – Неужто снова? С чего бы вдруг, это ведь ваши часики... Да, пейте, пейте. Вам водичка полезна, болезнь быстрее выйдет...

Издевается? Моя болезнь неизлечима, даже приостановить ее развитие не удалось. Ни операцией, ни терапией, куда там водичке, будь она хоть святой, хоть заговоренной.

Но пить хотелось. В этой темной комнате, где я проснулась на незнакомой постели, было очень душно. Пахло так, будто печь топили. К тому же я лежала под двумя одеялами, и ночная рубашка насквозь промокла от пота.

Странная. Из чего-то вроде фланели, с длинными рукавами. На воротнике и манжетах оборочки. Переодели в больнице? Но это место на больницу совсем не похоже...

– Где я? – проскрипела пересохшим горлом.

Отпила из стакана. Вода оказалась холодной и свежей, как из родника.

– Так на станции же, на Владимировке. Третьего дня как захворали, так и сидим. Врач были, велели держать вас в покое и тепле, беречь от холодного воздуха. А нынче морозы... – она покачала головой, прижав ладонь к щеке. – Страсть какие.

Морозы? Откуда? Лето на дворе. По крайней мере, последнее, что я помню: была июньская ночь, прохладная и свежая. Я открыла в своей квартире окна...

– А ночью-то уж вы меня напугали! Стонали, метались, а жар какой был... Думала, сгорите как спичка. Послали за врачом, да метель разыгралась. Уж такие тут в марте метели – страх.

Какие метели? Какой март? Сидя на кровати, я непонимающе озиралась. Благо, женщина принесла свечку, и стало хоть что-то видно.

Тесная неуютная комната с одним окошком, наполовину заметенным снегом. Низкий потолок, в углу – округлый бок печи, я такие в деревне видела, в очень старых домах. У одной стены моя кровать, у другой лавка, застеленная какими-то тряпками. И тумбочка без дверки – вот и вся обстановка.

В последнее время у меня бывали провалы в памяти, иногда не получалось вспомнить вчерашний день целиком. Но не настолько же, чтобы не соображать, где я, как сюда попала и что за люди вокруг!

– Вот, давайте, моя хорошая, перчаточки наденем от греха. Ну как бредить опять начнете, схватите что-нибудь... Не надо оно нам, как бы беды не случилось.

– Что схвачу? – переспросила, не в силах уловить смысл.

Голова вообще работала плохо, словно ватой набитая. Так и клонило к подушке. Ещё и кости ломило, будто выкручивало, как бывает при высокой температуре. Ни в чем не хотелось разбираться, а хотелось лечь и поспать как следует, часа четыре.

– Так вещи же! – женщина уставилась на меня, замерев с тонкими белыми перчатками в руках. – У вас же теперь... Особенность. О которой говорить настрого запретили. Надевайте, бога ради. Не капризничайте.

Я решила не спорить. Даже в том, что все равно перчатки слишком маленькие. Но вдруг заметила, что у меня и руки такие. Маленькие, белые, очень нежные, с тонкими пальчиками и аккуратно подстриженными ногтями без лака.

Вообще не мои.

– Это... Это что? Это как? – пробормотала, растопырив перед собой ладони и растерянно их разглядывая.

– Что стряслось, миленькая? Неужто хуже стало?

– Хуже чем что?

Я попыталась рассмотреть себя, но мешали два одеяла. Различив непривычное ощущение, провела по гладко зачесанным волосам до затылка и обнаружила длинную светло-русую косу.

– Так раньше только на чужие вещи срабатывало, и то не на все подряд. А сейчас, выходит, и от своих... видите? – косясь в сторону двери, зашептала женщина. – Или эти часики до вас кто-нибудь носил?

– Не знаю, – сказала, надевая перчатки. – Кажется, я даже не знаю, кто я.

– Аглая Зец, боже меня прости, надо вам привыкать, – отозвалась она. – Сирота, мещанка, едете в контору при горнорудном заводе наниматься по протекции... Ох, барышня, – она горестно вздохнула. – Ладно хоть имя оставили, смилостивились. Кем же вам быть как не Аглаюшкой.

"Давно ли перестала быть для тебя Аглаюшкой?" – вспомнилась горестная мысль из сна, который только что видела.

– Аглая Вештица, – произнесла вслух, чем испугала свою сиделку.

– Не поминайте о ней! Нет ее больше, в монастырь ушла и постриг приняла, а вы ее знать не знали никогда. Ох, горе-то горемычное...

– А как же Алекс? Помолвка? – спросила я осторожно. Она явно понимала, о чем речь.

– Стоит ли о том теперь горевать. Вам о себе надо подумать, не до жиру, быть бы живу... Ну, полно, полно. Ложитесь. Завтра будет новый день.

Я послушно улеглась и позволила укутать себя в тяжёлые, пахнущие неведомым зверем одеяла. Это все сон. Сон во сне. Может, ещё один побочный эффект от лечения.

А ведь хороший всё-таки. В этом сне я пусть и не совсем здорова, но и не разваливаюсь на части. Не чувствую тошноты и вечной головной боли – о, как же это прекрасно, оказывается! Я и забыла...

Ничего. Скоро снова усну во сне и хотя бы высплюсь, пока опять мутить не начало. Утром проснусь в своей спальне.

Не помогло. Ещё не открыв глаза, поняла. Все было не то – запахи, звуки, ощущения. Болезнь не та – я не успела толком очнуться, как немедленно зашлась в приступе кашля. До слез, сквозь которые увидела серые, застиранные простыни.

– Ой, те-те-те-те. Сейчас, милая, сейчас. Вот отварчик, со вчерашнего дня закутала, теплый, – послышался все тот же голос.

А я, кажется, все ещё Аглаюшка.

Шокированная этой мыслью, резко села на кровати. Поморщилась, ожидая привычного приступа боли, но его не было. Я вообще давно так хорошо себя не чувствовала. Горло болело, после кашля жгло в груди, но это мелочи. Подумаешь, простуда.