Барон с улицы Вернон. Книга вторая. Призраки Чугуева

Глава 25

Иван Степанович, старый повар военного училища, кряхтя перебирал картошку сваленную просто на каменный пол. Гнилая уходила в другую кучу, которая была уже не маленькой, и текла и воняла возле самого выхода во двор. Целую, годную, Иван Степанович, с хозяйским видом складывал в ящик стоящий рядом. Таких ящиков уже было два десятка. Его помощник, вертлявый и говорливый мужичок Гришка, лет тридцати от роду, едва Иван Степанович его подзывал, тут же забирал ящик, ставил его у стены, и снова принимался за свои дела.

- Вот я и говорю, вот и говорю, - трещал Гришка, - а он графином хрясь ему по голове, юнкер этот! Слава Богу офицер в меховой шапке был! А то голова треснула бы насмерть! Сам видел!

- Да что ты тарахтишь, - посмотрел на него спокойно Иван Степанович, - у меня у самого сейчас голова от тебя треснет.

- Вот те крест, Иван Степанович! - выпучил глаза, повернувшись к Иван Степановичу, Гришка, - ото сыскари и приехали!

- Сыскари, - отмахнулся Иван Степанович, - Кыцивка… поди лучше картошку унеси на кухню, - указал Иван Степанович на ящики с картошкой, откладывая нож.

- Сию минуту, Иван Степанович, - быстро проговорил Гришка и прихватив один из ящиков, убежал.

Иван Степанович медленно поднялся и подойдя к широким складским воротам, начал их закрывать.

- Иван Степанович! - окликнули его со двора.

- Юрий Алексеевич? - удивился Иван Степанович, - отчего такая честь?

- Решил проведать человека, который знавал самого Квитку-Основьяненко, - подошёл Неклюдов, - здравствуйте, дорогой!

- Очень рад, ваше благородие, - бросил ворота Иван Степанович, - только откуда же мне знать Григория Фёдоровича? То мой тятька у него в кучерах ходил. А я графа так, мельком да со стороны видывал.

- Да ну оставьте, - усмехнулся Неклюдов, - какой я вам благородие?

Неклюдов улыбнулся и прошёл на склад.

- Ой и холодно тут у Вас, - бросил взгляд на кучу картошки и на ящики Неклюдов.

- Да уж, поспешаю к весне, - ответил Иван Степанович и кряхтя присел на скамейку около кучи картошки, - потеплеет, то вонь будет стоять несусветная. А господа юнкера сейчас такие, что раньше были! Они, видите ли, рученьки берегут для защиты Отечества, - развёл руками Иван Степанович, - будто те, кто учился до них, этих рученек не имели, раз картошки да капусту не брезговали перебирать! В общем, картошки по ящикам разложить, так пальчики у них нежные, благородные. А как кушать в столовую, то где там то благородство девается! Мы, конечно не дворяне, но и то за столом себя приличнее вели. Будь тут мой покойный тятька, то со лбов у них бы шишки не сходили!

- Какие шишки? - усмехнулся Неклюдов.

- А какие, Юрий Алексеевич? - ответил Иван Степанович, - как сейчас помню, хотя мальцом тогда был! Отбираешь хлеб у соседа за столом, или руки грязные, или ведёшь себя как хряк у корыта, или кричишь, другим мешаешь, или вперёд старшего полез, или в тарелку к кому, то тятька — хрясь ложкой по лбу! И сразу вспоминаешь, как тут выражаются господа юнкера, культуру!

- Хе! - усмехнулся Неклюдов, - ужель и мы такие были?

- Да ваши то ничего, - махнул Иван Степанович рукой, - а этих, даже боюсь. Без Бога в душе да без царя в голове. И царь им не царь, и Бог у них не Бог. Считают себя лучше всех! Думают, что коли они современные, то умнее тех кто был до них! Вы ведь на отцов равнялись. А этим, отцы только помеха… - он подумал, - может это я стар, и не понимаю, что хряк у корыта, это прекрасно?

- Да полно Вам, Иван Степанович, - присел рядом и улыбнулся Неклюдов, - образумятся, повзрослеют. И будут так же как и Вы рассуждать.

- Понимаю, - вздохнул Иван Степанович, - только я рассуждаю о том что есть. Как бы им не пришлось рассуждать о том, что было, - посмотрел он на Неклюдова.

Этим утром, отставной есаул Муравлёв встал раньше обычного. Напившись крепкого чаю со свежими булками, которые только что достала из печи его супруга, Нина Ивановна, он направился в эскадрон на утреннюю поверку. Вот уже двадцать восемь лет, как он каждое утро следовал одной и той же улицей, в расположение 3-й Донской казачьей батареи. И даже выйдя в отставку, есаул Муравлёв всё-одно не переставал являться и прибывать к положенному часу.

Блестящие на солнце сапоги были не в чести у донских казаков. Сапоги должны были быть чёрными, потёртыми, зашитыми-перешитыми, что указывало на настоящего казака, знавшего походы и бои. А на «лакированые штеблеты» казаки глядели с презрением и усмешкой. Но и пыль на сапогах говорила про «мамкиного сынка».

Юрий Иванович был не из этих мест. Детство и отрочество он провёл в станице Вёшенской. Отрочество затерялось в Новочеркасском кадетском корпусе, а юность сгорела в боях Русско-Турецкой войны. На зрелых годах поставила точку Маньчжурия, где боевому есаулу перебил ногу осколок японской шрапнели. В Чугуев он попал именно тогда, когда после ранения и лазарета, был направлен сюда как начальник штаба казачьей батареи.

Тут он добыл до отставки. И внезапно для себя понял, что родной станицы ему, скорее всего, больше не видать.