Баронесса из проруби

Глава 1. Лед в легких и запах дорогого мыла

Легкие горели так, словно в них плеснули кипящего масла. Я попыталась вздохнуть, но вместо воздуха из горла вырвался тяжелый, хриплый, клокочущий звук. Пальцы, которых я почти не чувствовала, судорожно дернулись, сминая под собой что-то хрустящее, острое и ледяное. Озеро. Настоящая, скользкая озерная наледь. Лицо безжалостно царапал колючий заструг наносного снега, а в нос ударил резкий, тошнотворный запах болотной тины, тухлых водорослей и мертвой, застоявшейся воды. — Живая… Матерь заступница, живая! — над самым моим ухом раздался хриплый, срывающийся на крик мужской голос. — Дыши, барышня, дыши, милая! Не смей помирать, на кого ж ты малых-то оставишь… Меня сильно, до хруста в ребрах, повернули на бок. Сквозь стиснутые зубы на грязный, истоптанный снег хлынула ледяная, горько-соленая озерная вода. Каждое содрогание моего тела отзывалось невыносимой, тупой болью в затылке. Меня рвало водой, ребра ходили ходуном, а морозный воздух, ворвавшийся в очистившееся горло, показался раскаленным железом. — Кэти, доченька, барышня! — конюх Томас — моя новая память тут же подсказала имя этого единственного верного слуги — подхватил меня под мышки. — Держись, держись за меня. Ноги-то переставляй. Ох, грех-то какой, лед-то тонкий у берега, как же тебя угораздило-то… Он потащил меня прочь от треклятой полыньи, мимо склонившихся к воде обледенелых ив. Мои ноги в насквозь промокших кожаных туфельках бессильно чертили полосы по глубокому снегу. В лицо ударил колючий зимний ветер. Снежинки мгновенно замерзали на моих сырых, облепленных грязью темно-каштановых волосах. Я опустила взгляд на свои руки. Это были тонкие, изящные девичьи кисти, синие от ледяной воды, со сверкающим фамильным перстнем на указательном пальце. И вдруг в мою голову, точно раскаленный гвоздь, вонзились чужие, совершенно дикие воспоминания. Лед. Прозрачный, трескающийся под ногами лед лесного озера. Сумерки. Серая шерстяная шаль, летящая по ветру. Крик трехлетней Айрис из окна поместья. И глухой, черный омут, принявший в себя тело Кэтрин Эстли. Кати. Восемнадцатилетней баронессы обедневшего, растоптанного долгами рода. Родители. Всего две недели назад пришло это страшное известие с побережья. Корабль, на котором они плыли в столицу, попал в шторм и затонул. Вместе с ними на дно ушли все надежды. А через десять дней в поместье ворвались они — стряпчие в строгих черных кафтанах с долговыми расписками отца на колоссальные, неподъемные суммы золотых ливров. Прежняя Кэтрин, оставшись круглой сиротой с двумя малышами на руках, просто растерялась и обезумела от страха. Напуганная до смерти угрозами тюрьмы и нищеты, она в панике выбежала из дома, сама не зная куда, и оказалась у лесного озера. Она просто стояла на самом краю замерзшего берега, растерянно глядя на темную воду под коркой. И в этот момент лед под ее ногами с оглушительным треском разошелся. Девушка испугалась, судорожно попыталась сделать шаг назад, на твердую землю, но нога соскользнула, и она случайно провалилась под лед. Если бы конюх Томас, бежавший следом, не успел вытащить её, эта прорубь стала бы её могилой. Но вместо погибшей Кэтрин из воды вынули меня. — Кати… Кэт… — прохрипела я, пробуя чужой, звонкий, но сейчас сорванный девичий голос. Мы приближались к двухэтажному каменному дому. Здание выглядело величественно, но мрачно в надвигающихся сумерках. Резные дубовые двери холла с грохотом распахнулись еще до того, как мы взошли на крыльцо. Из теплого, ярко освещенного коридора навстречу нам выбежали люди. — Кэти! Пресвятая Дева, Томас, ты нашел её! — истошно закричала тучная женщина в чистом полотняном чепце и темно-синем фартуке. Марта, наша повариха. От её одежды пахло свежевыпеченным хлебом и мясным бульоном. Следом за ней бежала няня — сухопарая, седая госпожа Грейс в строгом коричневом платье. Она бережно прижимала к себе пятилетнего Лиама и трехлетнюю Айрис. Оба ребенка были одеты в чистые бархатные курточки. Их личики были заплаканными. — Кати! Кати пришла! — Лиам рванулся из рук няни. Его маленькие кожаные сапожки громко застучали по паркету холла. Он выскочил на середину зала, но няня Грейс перехватила его за плечо, не пуская ближе к мокрому крыльцу. — Стойте, милорд Лиам, стойте! Барышня Кэтрин мокрая вся, застудите ее! — запричитала няня. — Господи, госпожа Кэтрин, как же так? Томас говорит, вы у берега оступились… Зачем вы в сумерках к озеру пошли? Мы же обыскались вас! Томас наконец втащил меня в холл и осторожно опустил на колени прямо на пушистый, мягкий ворс дорогого ковра. Здесь, в помещении, в нос тут же ударил тонкий аромат лавандового мыла и тепла. Всё имущество, вся роскошь баронского дома — резные дубовые панели на стенах, хрустальные люстры, дорогие портьеры из тяжелого бордового бархата — всё было на месте. Кредиторы еще ничего не успели забрать. Дом дышал теплом, в огромном камине весело трещали березовые дрова. Но этот блеск был фальшивкой. Через три месяца всё это великолепие должно было уйти с молотка за долги отца. — Помогите ей, ну что вы стоите! — прикрикнул Томас. — Марта, неси одеяла! Живо! Колени мои крупно дрожали, выстукивая безумную дробь. Маленькая Айрис, увидев мое бледное лицо и капающую с волос воду, испуганно заплакала и уткнулась лицом в плечо няни Грейс. Лиам же смотрел на меня во все глаза. В его пятилетнем взгляде застыл совсем не детский страх. — Кати, ты плакала? — тихо спросил он, шмыгая носом. — Дяди в черных кафтанах сказали, что папа больше не приедет. И что у нас заберут этот дом. Это правда? Мы пойдем на улицу? В памяти Кэти мгновенно всплыла сцена трехдневной давности: холодные, расчетливые лица стряпчих, сухой шелест бумаг, угрозы долговой тюрьмой. Прежняя Кэтрин не выдержала этого давления, запаниковала и бросилась бежать к воде, где и случилась беда со льдом. Но я ломаться не умела. Я хоронила близких, поднимала детей в голод и знала цену настоящему горю. Долги? Бумажки? Да из-за этого пропадать — глупость несусветная! — Никто… никуда… не пойдет, — твердо, хоть и с трудом, отчеканила я. Каждое слово царапало горло. — Лиам, Айрис… Идите ко мне. Я сделала усилие и приподнялась, оставляя грязную лужу на дорогом ковре. Марта уже накидывала мне на плечи огромное, пушистое шерстяное одеяло, пахнущее лавандой. — Няня, пусти их, — скомандовала я, и мой голос, несмотря на хрипоту, прозвучал неожиданно властно. Старая няня Грейс вздрогнула — прежняя Кэти никогда не говорила таким тоном. Лиам тут же вырвался и подбежал ко мне, обнимая за талию. Следом за ним Марта опустила на пол Айрис, и малышка прижалась к моим ногам, пачкая свое бархатное платьице о мой мокрый подол. Я распахнула одеяло, укрывая их вместе с собой, впитывая их живое, детское тепло. — Слышите меня? — я крепко прижала их к себе, чувствуя, как внутри меня медленно закипает злая, упрямая собранность. — Я здесь. Я живая. И я вас никому не отдам. Никаким стряпчим. Я подняла глаза на слуг. Томас виновато мял в руках мокрую шапку, Марта утирала слезы краем фартука, а няня Грейс стояла, выпрямившись как струна. — Марта, — обратилась я к поварихе. — Помогите мне дойти до спальни и вели принести горячей воды. Томас, спасибо тебе. Иди на кухню, пусть Марта нальет тебе кружку эля для сугрева. — Слушаюсь, госпожа Кэтрин, — Томас облегченно вздохнул и поклонился. Каждая ступенька дубовой лестницы отзывалась в затылке тупым, мерным стуком. Огромное шерстяное одеяло уже насквозь пропиталось озерной водой от сырой сорочки, став тяжелым и липким. Мы вошли в просторную спальню. Няня Грейс мягко подтолкнула меня к глубокому креслу, обитому бархатом. Я опустилась в него, как манекен. Холодная сорочка липла к спине, и меня снова затрясло так, что застучали зубы. — Кати… — Лиам робко подошел ближе и положил свою маленькую ладошку мне на колено. — Кати, ты почему молчишь? Ты на меня сердишься? Не уходи больше на озеро, пожалуйста. Я не смогла выдавить из себя ни слова. Лишь слабо, едва заметно кивнула ему. Няня Грейс осторожно взяла мальчика за руку, увлекая к двери, чтобы отвести детей на их половину. Дверь закрылась, и я осталась одна в пустой спальне, содрогаясь от озноба. Через несколько минут в дверь торопливо постучали. В комнату, пятясь спиной, вошли две молодые служанки в серых платьях. Они тащили тяжелую медную бадью. Следом за ними шла Марта, неся два дымящихся железных ведра с горячей водой. Возле самого порога воздух мгновенно наполнился влажным паром и густым запахом сушеной лаванды. — Госпожа Кэтрин, давайте скорее, сбрасывайте это тряпье, — запричитала повариха, ставя ведра на пол и подбегая ко мне. — Девки, живее, подливайте воду! Нам нужно выгнать озерный холод из костей госпожи. Служанки суетливо принялись расстегивать крошечные костяные пуговицы на моем мокром платье. Их пальцы дрожали, они то и дело переглядывались за моей спиной. А я сидела неподвижно, позволяя им стягивать с себя тяжелое, пахнущее тиной сукно и мокрую сорочку. Я молчала, боясь издать хоть звук, боясь выдать свое полное безумие. Я просто застыла, глядя в одну точку на ковре. Когда меня отвели к бадье, горячая вода приятно обожгла кожу. Я села, погрузившись по самую шею, и сжалась в комок. Служанка принялась осторожно смывать грязь с моих волос, а Марта стояла рядом, выливая остатки воды из ведер и подавая чистое сукно. — Как барон с баронессой две недели назад в море сгинули, так у нас и свет померк, — тихо бормотала повариха, утирая пот со лба краем фартука. — А тут еще эти… городские крысы приехали. Стряпчий этот, Себастьян Морт. Жирный такой, бумагами махал. Говорил, что барон занял у банкиров три тысячи золотых ливров под залог земель и усадьбы. И что срок платежа истекает через три месяца, весной. А если золота не будет — он приедет со стражниками и заберет всё. Три тысячи золотых ливров. Три месяца. Эти слова падали в мою голову как тяжелые камни. Я молча закрыла глаза, уходя под воду почти по самый нос, чтобы служанки не видели, как сильно дрожат мои губы. Три месяца до полной нищеты. До того момента, как нас с этими маленькими детьми выбросят на мороз. Я не знала здешних законов, не знала, как устроена эта жизнь. Старый опыт шептал, что нужно затаиться, слушать и молчать, пока туман в голове не рассеется. — Вылезайте, госпожа, вода уже стынет, — тихо позвала Марта. Меня вытащили из бадьи, бережно обернули мягкой сухой простыней и помогли натянуть чистую сухую ночную сорочку из тончайшего батиста с кружевом на рукавах. Поверх накинули теплый стеганый халат. — Вам лежать надо, греться, госпожа Кэтрин, — вернувшаяся няня Грейс поставила на прикроватный столик чашку дымящегося травяного отвара. — Вы же бледная как смерть. Отдыхайте. Мы присмотрим за милордом Лиамом и крошкой Айрис. — Спасибо, Грейс. Дайте мне побыть одной, — тихо выдавила я. Служанки и няня тихо, на цыпочках вышли из спальни, прикрыв за собой тяжелую деревянную дверь. Оставшись одна, я подошла к большому овальному зеркалу. Из глубины стекла на меня смотрела незнакомая восемнадцатилетняя девушка с огромными, полными первобытного страха серыми глазами и влажными темно-каштановыми волосами. Хрупкая, растерянная баронесса Кэтрин Эстли, на которую свалился весь этот кошмар. Я опустилась на колени перед кроватью, рухнула лицом прямо на пуховое покрывало и беззвучно зарыдала. Шок, страх и полное непонимание того, как жить дальше в этом чужом, замерзающем мире, разрывали меня на части. Я уткнулась лицом в подушку и горько плакала от переполнявшего меня ужаса. Так пришла моя первая, самая страшная ночь в этом теле.