Барыня поневоле, или Я выбираю тебя

Глава 2.

— Поди сюда, Верушка, — зовёт отец, и я нехотя откладываю библию, по которой учусь читать.

Знаю все буквы и умею медленно выводить символы, а читаю медленно, но тренируюсь каждую свободную минуту.

Серёжа умеет всё, даже считать. Его дед служил гувернёром при хозяйском доме, а потом учил единственного внука всем премудростям. Я тоже хочу уметь.

Хочу уехать в Большой Город и учиться, помогать родителям и сёстрам. Батюшка говорит, я упорная, и добьюсь, если буду очень хотеть.

— Да, батюшка, — выхожу в сени и тут же испуганно пячусь назад.

Согнув голову, надо мной возвышается дед Сергея. В их роду все мужики высокие и мощные, как богатыри. Не зря отца моего любимого так и прозвали — Иван-богатырь. Дед тоже огромный, а ещё от него веет чем-то не нашим, чужим.

Он не ходит в вышитых рубахах, не носит лапти, а на шею повязывает шёлковый плат. Выглядит как франт с картинок, которые я видела в книгах у попа в церкви.

— По твою душу пришёл я, Вера, — басит дед. — Внука моего гад укусил по холодку. Слёг парень.

Ахаю, закрыв рот руками. В глазах собираются слёзы, которые крупным горохом скользят по щекам.

— Сходи, доченька, сходи. — папа горестно вздыхает, пока сестрица, крутящаяся рядом, оправляет на мне платье. Сама повязывает платком голову и толкает к двери.

Я не сопротивляюсь. Душой стремлюсь к нему, своему Серёже. Безропотно позволяю усадить себя на коня, и хвастаюсь за жёсткую гриву.

— Бракованная ты, Верка, — осуждает дед. —Все девки кровь с молоком, а в тебе весу, как в курёнке. Как по двору с работой справляться будешь? Тонкая, того гляди ветром сломает.

— Я сильная, — всхлипываю. — Всё могу.

— Может она, — ворчит старый, но в голосе уже нет осуждения. Бас меняется на добрый, а сам дед ласково гладит меня по голове. — Любит тебя мой внук, шибко любит. Не предавай его любовь, Вера.

— Не предам, — киваю.

— Вот и хорошо. Вот и до`бро.

До самой избы едем молча. Конь сам останавливается у забора, и я съезжаю вниз по крутому боку.

— В светёлку беги, Верушка.

И я бегу. Проношусь мимо рассерженных гусей, пролетаю недовольного пса с мохнатой шерстью.

— Серёжа, Серёженька, — зову, робко проникнув в залитое солнцем помещение.

На узкой кровати лежит бледный Сергей. Его лоб покрыт испариной, а губы по цвету сравнялись с цветом лица.

Падаю на колени и тянусь рукой, чтобы стереть капельки пота. Любимый вздрагивает и открывает глаза.

Испускает шумный вздох и находит меня помутневшим взглядом.

— Вера моя…

— Твоя, — шёпотом отзываюсь.

Мне страшно. Серёжина рука накрывает мою щёку, и я прижимаюсь к мозолистой ладони. Целую её и молчу.

Нам слова не нужны. Я на коленях стою и молю Пресвятую Богородицу обратить свой лик к земле грешной, помочь моему милому. И она… слышит… К вечеру дыхание выравнивается, и Серёжа засыпает спокойно, без одышки.

Бью земной поклон иконам в углу избы и пячусь спиной вперёд. Смотрю на любимого, обещаю навестить его завтра.

Хочу поцеловать, но не решаюсь под суровыми взглядами святых.

Как домой добираюсь, не помню. Деда во дворе не нахожу, а матка Сергея меня… не любит…

Я знаю, что ей хочется иной доли сыну, а не неграмотную девку из многодетной семьи. Нас много у родителей. Только живых шестеро, да сейчас матушка новую носит, седьмую. Но Сергей выбрал меня, он сам сказал. И ей… придётся смириться.

Бегу по придорожной пыли, взбивая босыми ногами серую взвесь. Лапти держу в руках, чтобы не замарать. Да и привыкла я уже так, босиком.

— Лучше, — говорю шёпотом, едва переступаю порог. Отец смотрит вопросительно и облегчённо выдыхает, услышав хорошую новость.

— Спаси и сохрани…

***

Серёже действительно с каждым днём становится всё лучше и лучше, а через седмицу он уже выходит со всеми наравне в поле. Мы не виделись с недели (прим. — первый день седмицы называется «недели», от «не делати» «не работать», «отдыхать») и я бегу вприпрыжку, чтобы сказать ему, как соскучилась. Односельчане смотрят на наши чувства со снисхождением. Многие радуются, но есть и те, кто осуждающе качает головой. Это люди, поддерживающие мнение матери Серёжи, ведь их семья считается зажиточной по сравнению с нашей.

Мы же не чувствуем никакой разницы! Сергей говорит, что у нас всё будет, и я ему верю! У нас нет титулов, но у нас есть руки и ноги, а ещё есть самое главное — наша любовь. Вот так и никак иначе!

Отец иногда рассказывает байки, которые любят передавать из уст в уста на привалах, и я каждый раз огорчаюсь за больших и знатных людей. У них столько возможностей, они живут праздной жизнью, но они несчастливы. Разве стал бы мой отец стреляться с соседом только из-за того, что ему стало скучно? Мы и слова такого не знаем, потому что с восходом солнца начинаем работать. Но и работа в радость, когда знаешь, что вечером есть время, в которое ты волен прогуляться до опушки, послушать свирель, поговорить или просто посидеть, прислонившись к свежей копне соломы.

Я знаю о неравных браках и об обычаях, где девушек отдают замуж без их согласия. Не в дремучем же лесу родилась! Но какое счастье, что у нас такого нет!

Мы выбираем себе пары сами. Парень засылает сватов, а девушка соглашается или нет. Таков обычай: трижды сказать «нет», чтобы проверить настойчивость жениха.

Скоро сбор урожая, и Серёжа тоже придёт за мной. За деревней накроют столы и будут праздновать всю ночь до утра, а счастливые пары принимать поздравления. Часто гуляют все свадьбы разом, чтобы миром собраться и поздравить молодых.

— Опять задумалась? — Серёжа со смехом щёлкает по носу, а потом вдруг подхватывает и кружит. — Истосковался по тебе! Пройдёмся?

Я оглядываюсь. Хочу, но негоже отлынивать от работы, когда все заняты делом.

— Мы за водой, — подмигивает любимый и тянет к лесу, подхватив обвязанные бечевкой кувшины.

Успеваю батюшке махнуть рукой, как уже бегу за своим суженым.