Барыня поневоле, или Я выбираю тебя

Глава 6.

— Ну чего ты, Верка, смурная стала? Не тебя же мамка повела показаться.

— Не знаю, — отхожу всё дальше и дальше. — Не хочу видеть. Противно.

— Противно, — повторяет Варюша, но сама знаешь, коли скажут, наши слова, как ветер. Пролетят, и не заметит никто. Тебе хорошо, у тебя Сережка есть, а я…

Обнимаю сестру, жалея. Она свою судьбу не встретила ещё, не повезло.

Прикусив губу, усаживаюсь за стол и Марусю зову. Сестрёнка живо бежит на зов и хватает первой ложку — проголодалась.

Рассыпчатая жёлтая каша набухла в чугунке, и заманчиво топит кусочек масла, растекающийся в углублении. Стоит аромат молока и свежевыпеченного хлеба, который матушка выставила остывать на окно. Хрустящая корочка так и манит отщипнуть и положить в рот. Рука сама тянется и тут же возвращается на место, когда в сенях скрипит плохо смазанная дверь.

Надя с расцветающими алым щеками молча занимает своё место, а мама застывает. Осматривает нас цепким взором. Хмурится, ничего не говорит, но мы съеживаемся заранее.

— Через несколько дней приказчик за ягодами придёт. Варя со мной встречать будет, а вас чтобы близко не видела! Ищет барин девку, что ему приглянулась…

Не договорив, выходит мама из избы, а мы смотрим в свои тарелки. Сёстры бояться заговорить, а я боюсь… Боюсь того, что знаю, кого может искать барин…

Мы даже не знаем, который, не знаем, где глянулась ему девка, но я внутри чувствую неприятный шар, который мешает дышать. Помню, помню чувство грязи после встречи на речке. Помню, как бежала без оглядки.

— Как думаете, может, Савиных дочку ему надо? Они часто гуляют у того берега, — Надин голосок еле слышен.

В нём столько надежды, что мы хватаемся за тоненькую ниточку и соглашаемся, наперебой уговариваю Вареньку, что Надюша права. Конечно, Савина, конечно!

А мне показалось! Страх, который противной струйкой полз по спине, испаряется.

— Она из городских, — добавляю. — Точно она, точно!

А сама аккуратно кашу откладываю Маше, которая уже тянется за добавкой. Перенервничала, и теперь до самой темноты не смогу поесть. Главное, не попадаться на глаза матушке, чтобы не заметила, как сарафан обвис. Не принято, чтобы худа дочка была. Худая — от слова «худо», больной считается.

Как заканчиваем с завтраком да уборкой, стараюсь улизнуть из дома. По пыльной дороге иду к соседней деревне, где любимый мой помогает тётке отца. Не видела её никогда, но слышала рассказы: одинокая она, суровая. Говорят, колдовать умеет да сглаз наводить, вот и обходят стороной люди.

Кручу в руках туесок, в который соберу ягоды. Тропа через лес идёт, успею наполнить корзиночку, чтобы пирогов напечь и в церковь снести. Матушка и ругать не будет, если успею обернуться и до вечера свои дела переделаю. А я успею! Долго ли, когда руки сами приучены и работают, пока мысли текут, как мед на солнце?

По краям дороги, которая серой лентой тянется к лесу, много цветов растет. Сбиваю пальцем толстого шмеля, рассевшегося на жёлтых соцветиях пижмы. Ценный цветок, отвар из которого лечит много болезней.

Следом за пижмой голубыми кустиками устроился Петров батог (прим. — в местности, где живёт Вера, так называют цикорий). Красивый. Строгий он, тянется к небу, цвет которого носит на лепестках. Его корни выкапывают по осени, сушат и мелко—мелко толкут в ступке, чтобы зимой заваривать крутым кипятком. Вкусный и ароматный напиток получается. Им тоже лечатся от хворей различных.

Пройдя дальше, улавливаю тонкий запах Ивановской травы (прим. — здесь имеется в виду зверобой), разомлевшей от жары. Его принято заваривать перед сном, чтобы сон был крепким, ушла тревожность.

Колокольчики, смолки, коричневые свечки волчьих бобов (прим. — здесь — люпины), поникшие от жары ромашки… и розовые облака высокого иван-чая, спрятавшегося в тени наступающего леса. Его очень любит попивать батюшка, настаивая с вечера. Ароматная и немного горьковатая трава, заваренная промозглой осенью, оставляет на языке вкус летних дней и роя пчёл, колкую солому и бегущие вверху облака.

Пробегаю поле, завидев издалека одинокого всадника, и скрываюсь среди пышных розовых соцветий. Присаживаюсь и стараюсь не дышать, пока мимо проносится разгоряченный конь и знакомая уже фигура мужчины, которого я видела на дороге у реки.

Посидев для верности подольше, отряхиваюсь и спешу в сторону. К деревне можно выйти пешей тропкой, да только бежать дольше и болото обходить. Но выбора нет у меня, встречаться с диким мужчиной мне не хочется. Боязно…

Ступив ногой на едва заметную тропинку, выдыхаю полной грудью. Ветви смыкаются, образуя настоящую крышу над головой, которая скрывает от палящих лучей. Утро, а пари́т, как перед грозой. Душно становится, и я позволяю себе скинуть косынку, повязав её на ручку лукошка. Расслабляю пояс сарафана и резво вперед двигаюсь, не забывая наклоняться и срывать крупные ягоды. Черника в этом году уродилась мелкая, но сладкая. Вызрела на солнце, подогрела бочка, и теперь смотрит на меня блестящими бочками, когда я ссыпаю горсти в кучку, заполняя тесное пространство.

Долго иду, ничего вокруг не замечая. Слушаю щебет птиц и тихий скрип веток, которые задевают друг друга, нарушая лесную тишину. Безветрие дарит ощущение, что я попала в сказочный мир, где только покой и особенная красота природы. От постоянных наклонов кружится голова, и я присаживаюсь у поваленного дерева, чтобы перевести дух. До выхода на поле совсем немного осталось, а корзинка уже переполнена. Задумавшись, перебираю ягоды, выравнивая дыхание.

Не сразу понимаю, что вместо птиц слышу лошадиный хрип и мягкую поступь по опавшим прошлогодним листьям. Поднимаю глаза, встречаясь с прищуром чужого взгляда. Липкого, неприятного.

Вскрикиваю. Закрываю лицо ладонями, но ответом мне доносится удаляющийся громкий смех...