Барыня поневоле, или Я выбираю тебя

Глава 9.

Мой крик разрезает тишину дворов, улетая ввысь, к свободным пичужкам, усевшимся на ветвях деревьев. Мать наматывает на руку косу и тащит по ступеням, потому что я не успеваю перебирать ногами.

Кричит и замахивается, но не успевает ударить: перед ней вырастает фигура церковного батюшки. Он усмиряет материнский гнев, говорит с ней тихо и вдумчиво, а я торопливо скрываюсь в предбаннике, где замочено белье и… мой сарафан…

Счастье, что никто не увидел следов травы и других отметин, которые могли бы рассказать, куда я бегала. И с кем.

Матушка осерчала за потерянную корзинку и то, что я белым днем ничего не делала. А я… Я не могла…

Счастье переполняло до краёв, напитывая изнутри, освещая всё вокруг. Улыбка никак не хотела сходить с лица, а душа пела. Пела и радовалась, сжимаясь в маленький солнечный лучик, чтобы потом снова увеличиться и осветить сиянием окружающий сумрак.

Мы с Сережей не могли распрощаться. Целовались и миловались под соседним двором. Там живут глухие старики, которые никогда не участвуют в сплетнях. Наверное, им можно доверять, но мы все равно прятались в тени и шептали друг другу, что уже скучаем, что уже готовы быть вместе. Если б не близилось время возвращения стада из полей, мы бы не разошлись сегодня.

— Цела? — в тёмное помещение без единого оконца заглядывает Варварушка.

Сестрица переживала за меня, хотела заступиться, как и я за нее всегда, но Маруся удержала. Как будто чувствовала.

— Цела, — улыбаюсь, проворно застирывая тряпки. Полночи спать не буду, но переделаю все, что до́лжна была.

— С чего она на тебя так?

— За лукошко, — фыркаю и начинаю смеяться. Варя подхватывает, пока не слышит никто.

Мы знаем, что не в корзинке дело, а в том, что мама наша ненавидит всех, кто отлынивает от работы. Сама она всегда при деле, и нас растит такими же — чтобы всё умели делать. Шутка ли — полный дом девок, никакой мужской помощи с нас, когда батюшка до сих пор болеет.

— А поп-то чего пришёл?

— Отца проверить. Полюбил, дескать, разговоры с ним разговаривать. Тянутся они друг к другу. Матушка боится, как бы кормилец наш не отправился в услужении к Отцу небесному, тогда точно всем нам туго придется.

— На всё воля божия, — произносим шёпотом, возводя очи к потолку.

И замолкаем, потому что понимаем, что могут настать времена тяжкие. Мать хоть и набожна, но только потому, что принято так. Детство она провела в семье, где другим богам поклонялись, как нам отец сказывал.

— Не бросит он нас, — говорю, и верю в это.

Наш папа обожает своих кровиночек, не даёт в обиду. А если наказывает, то делает это по-доброму, и маму учит не срываться. Правда, не всегда его советы помогают, потому что матушка наша женщина с сильным характером, как говаривал дед.

— Надеюсь, что не бросит, — Варюшка начинает помогать, засучив повыше рукава. — Вместе-то сподручнее.

Благодарю её, и мы споро принимаемся за дело. Отстирываем, выполаскиваем и развешиваем до наступления ночи. После полуночи было бы страшно выходить, мало ли, какие бесы шастают. А так мы в срок успеваем закрыться на сеновале, где уже мирно посапывают наши сестренки. Даже Маруся спит, раскинувшись от жары.

— Вер, — почти невесомо уха касаются губы Вари. — Ты сильно любишь Сергея?

Сильно?

Я задумываюсь, смотря на сцепленные на коленях руки. Сильно — это слишком мало, чтобы описать силу моей любви. Я дышу им и живу им. Он проник глубоко в суть и помогает мне быть. Просто быть, принимать матушкины недовольства, заниматься нелюбимым делом, справляться с тем, что по душе.

— Я просто люблю, — отвечаю, наконец, подумав. — Не смогу без него, Варь.

— Ах! Как бы и я хотела встретить своего единственного и тоже любить.

— Встретишь, — поудобнее устраиваюсь и смыкаю веки. — Обязательно встретишь.

Говорят же, что во мне от бабки сила притаилась, что могу проклянуть или радость наслать. Никогда не пробовала, а сейчас всей душою желаю, чтобы для сестры нашелся тот единственный любимый.

***

Все следующие дни сливаются в один, перемеженные только сном. Заготовка соломы, уборка, прополка, полив и ягоды.

Много-много ягод, которых уродилось одна краше другой. Матушка варит варенье, помешивая длинной палкой в тазу тягучую массу. Осы и пчелы слетаются на сладкий запах, и Маруся отгоняет их от мамы тряпицей. А мы перебираем новую порцию, чтобы добавить, когда первые вишни уварятся. Потом добавим мед и снова варить, снимая пену.

Пенку можно есть всласть, а у нас с самого утра горка блинов на окошке стоит. Вот мы и тягаем, когда матушка отвлечется.

По очереди сменяемся, потому что другие работы никто не отменял. Пока одна у скотины убирает, вторая воду таскает, третья косточки вынимает. А четвертая в поле сегодня помощницей от двора ушла.

Когда подходит моя очередь, солнце уже начинает клонить к закату. Сажусь на ступени и принимаюсь быстро орудовать булавкой, сбрасываю готовые вишенки в большой чан. Горка косточек тоже множится, а я руками работаю и мечтаю.

— Посмотри-ка, Верка, что за шум там?

Откладываю булавку и бегу к изгороди, чтобы узнать, кто кричит.

Голосят соседские бабы, и чтобы понять что-то, приходится бежать до колодца, где начинают собираться соседи. Ковыляет старик глухой, опираясь на клюку. Я его обгоняю и успеваю услышать страшные новости.

— Напали…

— Порезали…

— Ой, люди добрые!

— Ох, пропало всё… Пропало…

Со всех сторон несутся голоса, а я уже бросаюсь к спешащей навстречу матушке.

Волки напали на стадо, порезав коров. Ужасно! Так страшно! Среди бела дня!

Кто с палкой, кто с серпом, кто с граблями или ведрами, толпой бегут в поля. Далеко бежать, да по пыли. Но вдруг нужна помощь?

Все бегут, и мы бежим. Одни Варя с Марусей остались на хозяйстве.

Меня у последних домов подхватили сильные руки. Сережа посадил впереди себя на коня, и полетел вперед среди других мужиков. Как вихрь ворвались на поле, да чуть не свалились, когда наш конь захрапел от страха.