Барыня поневоле, или Я выбираю тебя

Глава 13.

— Душа моя, Верушка, — шепчет Сергей, прижимая к своей груди мои руки. — Не плачь, прошу тебя! Не плачь. Скоро пробегут дни, и навсегда вместе будем.

Покорно киваю, льну к груди любимого, а саму тоска одолевает. Страшно мне!

Ещё взгляд тот тёмный преследует, стоит сомкнуть веки. Сердце бьется пойманной птичкой, да знаю я, что назад ничего не отмотать.

— Ясочка моя, я же вернусь к тебе. Аккурат перед праздником сватов зашлю, матка твоя слова не скажет. Всё по традициям сделаю. И денег на первое время будет, чтобы дом справить.

Сергей правильно говорит, мудро. Его деду хороший заказ предложили, вдвоих идти в город надо. В разгар сенокоса каждая пара рук наперечет, но со старостой свой уговор, да в доме ихнем <да-да, так не говорят сейчас, но мы помним, что Вера наша толком читать не умеет> тоже свои правила. Раз отпускают, надо идти. Для нашего будущего надо.

И я покорно поднимаю голову, глотая непролитые слёзы.

— Только... Только ты возвращайся скорей, — единственное, о чём прошу. — Не забывай меня.

Серёжа улыбается так, что внутри загорается тёплый огонёк, и целует сладко и долго.

Пусть смотрят неодобрительно невольные свидетели, пусть хмурят седые брови бабки-сплетницы... Есть те, кто рад за нас, и это главное. Мы почти муж и жена перед людьми, значит, нам можно.

В молчании стоим недолго, а потом любимый начинает удаляться.

— Ждать тебя буду, — смотрю ему вслед и шепчу еле слышно.

А он… Как будто бы слышит, разворачивается резко и подбегает ко мне. Целует ещё раз в губы и просит:

— Жди. Всегда жди, ясочка моя.

Уходит также торопливо, как вернулся. Вскоре слышу окрик коня и стук копыт по высохшей земле.

— Давно уж дождя не бывало, — задумчиво прищуривается жена старосты, что стоит в сторонке от всех. Не ладят с ней наши бабы, а она не стремиться сближаться. — Ты, Верка, счастливая. Такая любовь раз в жизни бывает, сбереги её. Да мамку свою уговаривай, чтобы согласие дала. Не каждой по чувствам даётся шанс замуж пойти. Не каждой, Верка…

Смотря в ясное небо, старостина жена уголком платка оттирает выступившие слёзы. Все знают, что её на откуп в семью старосты отдали. Никто не знает только, что между отцами семейств произошло, а только появилась она в селе в качестве жены дородного мужика.

Я-то маленькая была, а и то помню, как бабушка жалела её. Потом уже, как сказку, нам рассказывала, что влюбилась та девушка в чудовище, и превратила чудовище в хорошего мужа.

До избы, на пороге которой мама уже высматривает меня, уперев руки в бока, бегу, сбивая пятками пыль. Опять огорчила тем, что сбежала поутру, и опять жду наказания.

Смиренно принимаю ругань и приказ отправляться чистить задний двор. Мне и самой хочется побыть одной, а тяжёлой работы руки не боятся. Чищу, выношу, подметаю, намываю корыта, заполняя ледяной колодезной водой.

Рассыпаю по полу прошлогоднюю солому, чтобы овцам да свиньям мягко было спать. Набрасываю побольше сухой травы туда, где раньше стояла наша кормилица. Любила я спрятаться у неё, побыть в тепле. Скучаю без неё, и все скучают. Тяжело нам, а той крынки, что отец Сергея приносит, Марусе да батюшке хватает только, и чуть остается для каши или блинов.

***

— Посмотри на меня, — тяжёлый чужой голос врывается в сон, и я просыпаюсь, давясь криком.

Кошмар повторяется из ночи в ночь, совершенно меня вымотав. Варюшка смотрит после пробуждения, головой качает, а матушка злится на нас. И сестре попадает, что жалеет, и мне, что ослушалась, опозорила, целуясь на людях.

Только мне всё равно. Я палочки выбрасываю, считая дни, когда вернётся любимый да заберет меня. Меня и Марусю, мы с ним уже говорили. Сергей привязался к моей сестрёнке, и она его крепко любит. Смотрит вопросительно, а я понимаю, о чём она думает, и рассказываю, как жить будем.

Один раз Надюша услышала и матушке доложила. Ох и отхлестала та меня хворостиной! По сию пору на руках красные полосы не прошли, а спину, когда в речке купаюсь, прижигает. Хорошо, батюшка вставать начал, остановил. Зашибла бы в сердцах. Злится она на меня: поперед старшо́й из дома родительского уйду, неправильно это.

— Опять, Верушка? — Варюша смотрит с сочувствием, придвигается ближе и гладит по волосам.

— Опять. Измучилась вся.

— В церкву тебе надо сходить, постоять у икон, защиты попросить. Не ждать воскресенья, а утром сбегать, пока матка спит. Батюшка говорит, всегда для ищущих двери Господни открыты.

Осеняем себя крестным знамением, и садимся ближе, чтобы остальным не мешать. Говорить не хочется, каждую свои мысли одолевают. Так и встречаем зорьку ясную: задумчивые и неподвижные.

— Побегу я, Варюш. Марусю покарауль только.

Умываюсь в бочке, косу переплетаю и выскальзываю за огородами. Пригнувшись, бегу вдоль соседских дворов, а уж потом, не скрываясь, через луг. Золотой крест ярко светит, отражая лучи встающего солнца. Замедляюсь, ослепленная красотой.

И уже перед иконами прошу простить за любование, за то, что ослушалась родителей, за то, что позволила себе полюбить. Боюсь кому-то признаться, что успела натворить, но верю в то, что Он простит меня.

Читаю молитвы, отвешиваю поклоны, а после стою и смотрю, словно сквозь свечи, и безмолвно прошу помочь. Время застывает. Есть только я и капающий на подставку воск. И слова, которые рвутся из глубины души, но улетают наверх, не успевая прозвучать.

Скрип телеги у открытой двери заставляет вздрогнуть и торопливо перекреститься. Выскакиваю на улицу, забыв о времени. Срываю с головы платок и бегу, бегу, бегу. Подгоняет страх, что за отлучку закажут Варюшку или Марусю. Матушка может сорваться на всех, особенно моих заступницах. Надю только не тронет, её она больше нас привечает.

К дому крадусь, как и убегала. У старого ясеня развожу вишневые ветви и ныряю в сад. Вскрикиваю.

— Долго ты, Верка, пряталась, — насмешливо встречает Надя. — Думали, я сплю? А я всё слышала. Да идём, не бойся, мамка сегодня добрая, не накажет.