Барыня поневоле, или Я выбираю тебя

Глава 16.

У церкви стояла карета, там пышная свадьба была,

Все гости нарядно одеты, невеста всех краше была.

Все гости нарядно одеты, невеста всех краше была.

На ней было белое платье, венок был приколот из роз,

Она на святое распятье смотрела сквозь радугу слез...

© Надежда Кадышева — «У церкви стояла карета»

Быстро течёт времечко. Уходит, как вода сквозь пальцы. Уносит денёчки ветерок, гуляющий в поле.

Чуть сильнее становлюсь, перестаю шататься тростинкой одинокой, задерживается барыня надо мной. Смотрит долго колючими глазами, а после хлопает в ладоши и велит Клавдии позвать кого-то.

Не улавливаю чужое имя, непривычное. С трепетом жду, кто откроет дверь, боясь гнева Фёдора.

Все эти дни рядом был он. Не трогал, только смотрел да рассказы сказывал.

Про страны чужие, про обычаи ненашенские, про людей непонятных, что другому богу поклоны бьют.

Много знает Фёдор, ученый он. Свет повидал.

А я в уголке просидела, слушала и пошевелиться боялась: чтобы зверя дикого не спугнуть.

И радовалась тайно, что уехать ему пришлось...

А теперь вот ещё кого-то жду неизвестного.

Оказывается, зря боюсь: девушка приходит, но странная. Чирикает на чужом языке, как птичка картавая. От Фёдора я знаю, что так говорят французы. Он тоже иногда на шёпот этот картавый сбивается, и ничего не понятно мне.

— Встань, Вера. Руки опусти и не шевелись, — непривычно спокойно проговаривает барыня. — Мерки снять надобно.

Не понимаю, чего от меня хотят, но послушно стою, пока девушка ходит вокруг, прикладывая ко мне разные штучки. То куски тканей, то кружева тончайшего плетения, то ленту тонкую неприятную. Стискивает лентой шею, запястья, да и так сильно, что растереть хочется.

— Два дня тебе хватит? — громко спрашивают меня.

Два дня? Для чего?

Уйти отсюда?

Я хоть сейчас готова босой лететь, лишь бы дальше оказаться от этого места.

Киваю и пожимаю плечами, когда слишком уж долго смотрят. К двери шагаю, но там Клава ждёт.

Понимает, что хочу сделать и хватает за локоть, возвращая — растерянную — обратно.

— Мне уйти велено, Клавочка, уйти, — стараюсь скрыть радость и вырваться.

Но лишь улыбку грустную вызываю.

— Не тебя, глупышку, спрашивали. О платье барыня наша узнавать изволили. О платье, Верушка. Вернётся через два денька Фёдор Павлович, аккурат к свадебке.

Клавдия отпускает меня, как я и хотела, но уже теперь я хватаюсь за неё ледяными пальцами.

Пол подо мной шатается, а вместо щебета птиц за окном только воронье карканье слышится.

Беду кличут, проклятые.

Мою беду...

***

Снится мне луг цветной. Травы душистые окутывают своим теплом со всех сторон. Разомлевшие от жары бутоны тяжело покачиваются, когда провожу по ним рукой.

Не тороплюсь: иду по тропке еле заметной через поле, вдыхая привычный с самого детства аромат. Слушаю, как пчёлы-труженицы гудят, перелетая с цветка на цветок.

Улыбаюсь, когда вижу, как две пчёлки не могут поделить ромашку, зарываясь по очереди брюшком в жёлтую серединку.

Смеюсь, наклоняя вторую и наблюдая, как одна переползает на новый цветок.

Хорошо мне. Спокойно.

Не одна я здесь. Сзади Серёжа идёт, охраняя покой. Молча идёт, а я в его глазах тону, зная, что рядом он всегда.

Но налетает вдруг ветер сильный, сбивает красоту, обрывает разноцветные головки невинных цветов. Туча чёрная наползает, грозовая. Даже лес перед ней склоняет головы.

Оборачиваюсь, чтобы скрыться от непогоды в любимых руках, но нет никого. Одна я.

И тогда я кричу. Зову его, зову, а он не приходит.

Сильнее становится ветер, первые капли обжигают кожу холодом.

И я просыпаюсь...

Под окном уже петухи поют утренние песни, солнце встаёт, пробуждая природу. Поднимают листочки розы, буйно цветущие в барском саду, тянутся вверх полевые колокольчики, голубыми капельками разбросанные за околицей.

Все радуются новому дню, и только я встречаю его со страхом. Сегодня не просто новый день, а день моей новой жизни.

Всю ночь гудит барский дом, готовясь к празднику. Всю ночь доносятся крики и шум, который мне казался во мне грозой.

Сжимается сердечко, заслышав тяжёлые шаги под дверью. Шумно дышит барин, но не входит.

Платье венчальное его матушка приносит. Её девушки дворовые молча облачают меня в белоснежные кружева. Отворачиваюсь, чтобы не видеть их лиц. Краска приливает к щекам, когда думаю, что в храм войду не девицей невинною, но признаться ещё страшнее.

Не за себя мне страшно, моя судьба уж решена. Предупредила барыня, что семью мою изведет, ежели опозорить их фамилию вздумаю.

Не за себя боюсь, за сестёр только да за батюшку хворого. А про матушку свою и не думаю. Слёзы на глаза набегают, как вспоминаю её холодный взгляд. Не обернулась даже, подтолкнув кровиночку свою прямиком к хищнику в лапы.

Не уберегла, зная, что душа моя другому отдана.

А душа тоскует, тянется невидимой ниточкой к нему, единственному, который нужен. Зовёт его, но он не приходит. Болит за него, мается. Все молитвы только о нём, чтобы счастлив был. Чтобы смог забыть свою Верушку, которую отдадут сегодня другому на веки вечные.

На окошко ложится солнечный в тот момент, когда моё лицо скрывают наброшенной фатой. Несут большое зеркало, чтобы посмотреть со всех сторон, а я только глаза закрываю, чтобы не видеть этого... савана...