Барыня поневоле, или Я выбираю тебя

Глава 17.

Я не помню совершенно, как переставляю ноги, когда выхожу из дома и иду по широкой дорожке к часовне. Алые розы склоняются передо мной, расплываясь кровавыми пятнами.

Вздрагиваю от шёпота, но глаз не поднимаю. Тяжёлая фата давит к земле, а к платью будто пудовые камни подвесили. Спина от напряжения болит, но я иду вперед.

«Как на казнь», — всплывает в мозгу брошенная кем-то из дворовых фраза.

На казнь, милые. На самую настоящую казнь…

И пусть барыня считает, что облагодетельствовал её сын безродную девку, я этой милости у них не просила! Не просила забирать меня из отчего дома… Не просила увозить и держать запертой в комнате… Не просила становиться моим хозяином…

Именно хозяином, не мужем. Мужняя жена рада спрятаться за широкой спиной суженого. Рада довериться. А моя участь отныне покорно склонять голову и смиренно выполнять приказы.

Участь пленницы, не жены. Участь рабыни.

Ох ты ж горюшко моё! Серёжа мой, где ты? Почему бросил одну с этими богачами, которые среди своих-то любить не умеют?

Наслушалась за эти дни. Не подслушивала специально, но слышать не переставала. Где-то шёпоток, где-то громкие слова, а картинка сама рисуется…

Вот и часовня деревянная да резная. Украшена празднично цветами да колосьями, чтобы в молодой семье хлеб да соль водилися.

Осеняю лоб крестным знамением и глаза закрываю. Делаю шаг последний, после которого обратного пути не будет. Его и так не будет, но до самого порога жила в сердце надежда. Как пичужка малая трепетала: придёт, спасёт.

Не пришёл.

«Счастлив будь, любимый… Помоги ему… Помоги», — взываю к силам небесным, и иду вдоль притихших гостей. Разряженные баре, которых слишком много… Слишком много людей для странного обряда, которого не должно было случиться…

Но он случается…

Архип — фёдоров друг — берёт мою руку и кладёт на сгиб локтя, чтобы подвести в алтарю. Батюшки со мной нет, некому передать дочь родную жениху чужому. Некому утереть последние девичьи слёзы, которые украдкой капают на белоснежную ткань праздничного платья.

О чём говорят, не понимаю. Застываю мёртвой фигурой, вцепившись в свечу, поданную служкой. Сквозь огонь смотрю и вижу маленькую босоногую девочку, которая резвится на лугу. Бежит эта девочка, счастливо смеясь, по тропке к лесу. Срывает головки цветов, чтобы бросить вверх и закружиться в цветочных лепестках, зажмурившись от удовольствия.

Не ведает девчушка та, что пройдут года и вместо счастливого смеха поселится в её душе тоска. Тоска по тем временам, когда она умела радоваться каждому дню.

— Вера, Верушка, — барин зовёт.

Не могу повернуться на его зов, продолжая стоять и смотреть перед собой. Так желаю сейчас провалиться в черноту, которая спасти может, но и она предаёт меня.

Священник говорит слова молитвы, которые каждый повторяет за ним. Одна я молчу, продолжая просить Отца нашего сберечь душу моего Серёженьки. Сейчас я больше всего на свете боюсь, что придёт он…

Ждала его, ждала раньше… Когда ещё можно было сбежать. А теперь боюсь за него. Так и дрожу, как от холода, хотя и бросает тело в жар. Особенно сильно проступает дрожь после слов святого отца, что жених может поцеловать невесту…

Поцеловать… меня?

Фёдор осторожно откидывает фату, что лицо моё от всех прятала, и долго смотрит на меня, пронзая своими чёрными глазами насквозь. В его взгляде сплелись нежность и жажда, от которых подкашиваются мои ноги.

Я не хочу их! Не желаю! Не надо…

Но сухие губы приближаются к моим, осторожно и трепетно лаская, пока я каменею от чужих прикосновений.

— Верушка… Моя… Наконец-то моя…

Покрывая лицо короткими поцелуями, Фёдор шепчет и шепчет что-то нежное. Понимаю, что нежное, но не могу ответить. Не могу и сжимаюсь в своём платье, словно может оно меня защитить.

***

Богатый каравай с красивыми узорами и румяными лебедушками сверху преподносит барыня, когда рука об руку мы выходим на солнечный свет. Глаза привыкают после полумрака, и я равнодушно рассматриваю яркие наряды гостей.

Барышни смеются, показывая на меня пальцем, но я скольжу дальше, уводя свой взор от тех, с кем теперь придётся встречаться.

Когда я лежала, Фёдор читал мне уклад дворянской жизни, поэтому я знаю о необходимости присутствия на балах и вечерах, о традиционных праздниках и встречах.

Тогда мне привычки высшего общества показались скучными, а сейчас кажутся противными. Зачем приезжать в чужой дом, если ты ненавидишь тех, к кому едешь?

Зачем улыбаться, глядя в глаза, а за спиной кривить рот и показывать, что разговор противен?

Серёжа называл такое поведение лицемерием. Я не понимала, что оно значит, а сейчас… понимаю…

Склоняюсь в поклоне, как того требуют правила. Откусываю маленький кусочек теста и через силу глотаю, припивая студёной родниковой водицей.

Фёдору подносят бокал с вином, но он отказывается, требуя воду, как у меня. Осушает до дна и с силой бросает о землю, чтобы разлетелось прозрачное стекло на множество осколочков.

Как сердце моё, которое созвучно разбитой красоте, остаётся лежать осколками на вытоптанной дорожке, когда мужнюю жену супруг ведёт в дом.

Теперь лей слёзы, не лей, а другой тропинки нет. Придётся забыть утреннюю росу и солнце ясное, что первыми лучиками гладило кожу, здороваясь. Забыть и шум лесного ключика, журчащий из расселины под пение птиц. Забыть запах хвои, нагретый и обволакивающий, когда идёшь по лесу, собирая в кузовок ягодки или грибочки.

Забыть и осеннюю листву, разноцветными пятнами украшающую природу.

И снег забыть, который ложится в ладони, чтобы скатать круглый снежок. А повечеру, прибрав скотину, можно устроиться в коровнике под боком кормилицы и помечтать, вдыхая запах парного молока и свежего сена…