Башня

Чужие

Отец умер, не дождавшись мая. Вскоре оказалось, что жить в знакомой с детства квартире в Сивцевом Вражеке Люба больше не сможет. Сумрачные, чужие, равнодушные люди, куря и что-то сухо оценивая, опечатали мебель.

Любе было тринадцать. Она точно знала, что осталась одна.

Ее приютила семья гимназистской подруги. Однако эти люди были столь вымученно любезны и театрально добры, что недолгая жизнь с ними превратилась для Любы в странную пытку.

У нее оставался загородный дом. Дедушкин. Где она когда-то счастливо проводила летние дни с живыми родителями.

Как ни странно, до сих пор еще никто не заговаривал с Любой о ее дальнейшей судьбе. Она сама никого не спрашивала. Из чужих разговоров она что-то слышала про решение сиротского суда, про скорое назначение опеки. Люба догадывалась, что будет у кого-то жить и где-то учиться – но уже очевидно не в лучшей во всей Москве Алферовской гимназии, деньги за которую мучениями отца она исправно вносила каждые полгода. Теперь этих денег не было.

В первый день июльских каникул Люба решилась. Не сказав никому ни слова, она собрала вещи. Карманных денег хватило, чтобы купить билет на поезд.

Она поехала в Антипово, в свой дом. Юное воображение рисовало скорбно-лирические перспективы отшельнической жизни. Она не смела сомневаться, что это оставался именно ее дом. Усомниться – значило предать себя, предать детство, предать покойных близких, предать последний очаг.

Лето за окном улыбалось, как ни в чем не бывало.

Плыло цветущее великолепие трав и золото ржи. Бежала пышная, как-то неестественно сверкающая в лучах лесная зелень. А в безоблачном небе сияло, заливаясь, знающее обо всем испокон веков и испокон ко всему равнодушное солнце.

На коленях у Любы стоял саквояж с небольшим кожаным альбомом и пеналом внутри.

Под скамьей – отцовский чемодан со всем остальным ее имуществом.

Приковав взгляд к крохотной, едва ползущей и подмигивающей на горизонте золотинке церкви, Люба думала об отце.

В последний год она точно знала, что он умрет, хоть и запрещала себе в это верить. Папа был плох. Он много пил, страдал от творческого и профессионального бесплодия, глупел и увядал на глазах.

– Сатрапы! Россия будет свободной!

Ночные блуждания по кабинету, звон и грохот от ударов по столу. Утром слезы по умершей много лет назад жене, которую Люба помнила смутно, как нежное сновидение.

– Мои студенты меня предали! Мой Иоанн! Мой Петр! Мой Иуда!

Днем лихорадочное царапанье бумаги пером, попытки написать новую главу давно заглохшего романа или какой-нибудь яростно-издевательский фельетон в оппозиционную газету.

Потом приступы стыда и черной меланхолии. Рюмка. Проклятия кредиторам.

Ночью снова блуждания.

Вот и все, что от него осталось.

Люба даже содрала ярлыки французских и итальянских гостиниц с чемодана. Просто чтобы забыть, кем когда-то был его хозяин.

Выйдя на знакомой станции, Люба взяла извозчика и где-то спустя час в печальных красках и тенях догорающего дня увидала свой дом.

Дом выглядел не просто покинутым. Дом был мертв. Как и все.

Люба отперла дверь, прошла через сумрачную прихожую. Опустилась в кресло в гостиной.

Стояла абсолютная тишина. Даже старинные стенные часы позабыли свой привычный стук.

Дом, как и любой покойник, мало походил на себя при жизни.

Люба не выдержала и пошла в сад.

Сад был живым.

Вот две яблони, меж которыми раньше был натянут гамак. В сумрачной листве дальнего дуба (то ли в кроне липы позади него) бесстрастно куковала поздняя кукушка.

С какой-то странной отрешенностью Люба подумала, что здесь ей придется умереть с голоду. Либо вернуться в Москву.

У нее почти не было денег. С собой она взяла лишь морковку и пару завернутых в газету сандвичей. Яблоки и ягоды созреют нескоро.

Чтобы разбить огород требовались мастерство и знания, о которых она, по очевидным причинам, не имела никаких представлений.

Был и третий путь.

Люба точно знала, как и где она это сделает.

Неподалеку, за деревней, на поросшем реденьким лесом холме безмолвным призраком стоял бывший женский монастырь. От него остались только каменные стены. Все остальное сто лет назад сжег и разграбил отступавший Наполеон. И главная башня.

Любимая башня – на которую она не раз взбиралась, чтобы побыть одной или запечатлеть в альбоме прекрасный пейзаж (способность к графике была небесным даром Любы). Упасть с этой башни – означало верную, мгновенную и весьма красивую смерть.

«Сброшусь!» – коротко записала Люба в альбоме, служившем ей также дневником.

Впрочем, именно этот акт можно было откладывать до самого последнего предела.

Она провела одна на даче трое суток. Дни были обманчиво светлы, теплы и красочны, точно лживые сновидения. Ночи полны сдавленного ужаса и невыносимой, как тошнота тоски.