Батя одного хулигана

Глава 11. Спасенные часы

Мы вышли на знакомую улочку недалеко от нашего дома с маленькими магазинчиками, в том числе и ремонтными. Здесь можно было найти услуги по ремонту и девайсов, и обуви, и химчистку. Насчет часов я не была уверена и вздохнула с облегчением, когда высмотрела в самом дальнем тупичке вывеску, где стрелки нарисованы вручную, будто в детской тетради.

- Зайдём на минутку, - сказала я дочке, свернув к двери.

Внутри часовой мастерской пахло не просто железом и маслом - пахло детством. Тем особым, забытым запахом, каким пах кабинет моего отца в старом бабушкином доме: канифолью, нагретым деревом, пылью и мужскими руками. Мастер поднял глаза от стола - седой, с цепочками на очках, с короткими пальцами, на которых были следы старых ожогов. Он не удивился, просто кивнул в сторону стула.

- Слушаю.

Я осторожно положила часы на тряпичный коврик.

- Ремешок нужно заменить… ну и посмотреть, работают ли. Это… память.

Мастер взял часы в ладонь, приподнял к свету, повернул их пару раз и поднёс к уху. На его лице появилось лёгкое удивление.

- Хм, странно, - пробормотал он. - Механизм не мёртв, просто закис. Смазка подсохла, а пружина подпружинивает неравномерно. Потому и стрелки дёргаются.

Он покрутил заводную головку, чуть‑чуть встряхнул корпус и вдруг из‑под стекла донеслось еле заметное «тик». Потом ещё одно. Потом третье - уже ровнее.

- Слышите? - Мастер улыбнулся, и глаза у него заискрились. - Вот он, живой. Просто проснулся. Иногда и людям так надо - чуть смазать душу и не мешать идти дальше.

Я непроизвольно улыбнулась.

- Значит, не безнадёжные?

- Ни в коем случае. - Он поставил часы на тряпку, протёр стекло уголком суконки. - Если хотите, могу заменить ремешок. Правда, заказов сейчас завались, у всех эти ваши электронные «умные» штуковины ломаются. Придётся оставить на пару дней.

Я покачала головой.

- Лучше не надо. Я сама подлатаю ремешок. А остальное… пусть будут как есть. Они ведь и так ожили.

Мастер посмотрел на меня поверх очков с лёгкой улыбкой, в которой смешались уважение и любопытство.

- Значит, вы из тех, кто чинит сам?

- Наверное, - ответила я. - Иногда просто важно вернуть вещь в руки тому, кто ждёт. Пока она ещё теплая.

Он кивнул.

- Тогда смазку я вам добавлю, чтобы не встали снова. А ремешок - ваш фронт работ.

Он вынул крошечный флакон, капнул каплю масла в механизм и снова закрыл крышку. Звук сразу стал мягче и увереннее. Я поблагодарила, расплатилась и спрятала находку в карман пальто.

- Берегите их, - напоследок сказал мастер. - Старые вещи живут дольше, если их любят.

Когда мы вышли наружу, улица всё ещё дышала вечером, и домой я вернулась с чувством глубокого удовлетворения, уже прикидывая дальнейшие действия.

Саша сняла куртку, помыла руки и устроилась за столом с чашкой какао. Я зажгла маленькую лампу и положила перед собой ремешок. Он был старый, кожаный, с вытертыми краями, но всё ещё крепкий. Только одна петелька держалась на честном слове.

- Мам, ты правда сама починишь? - спросила Саша.

- Конечно, - ответила я. - Игла, нить, немного терпения... и дело в шляпе.

- А зачем? - не унималась она. - Можно ведь купить новый.

Я чуть помедлила.

- Иногда нельзя. Иногда именно этот ремешок важнее, чем все новые. Потому что кто-то тебе его дал, когда ты ещё не знал, что такое «потерять».

Саша кивнула и замолчала, с любопытством наблюдая за мной.

Я села за стол, вздохнула и достала иголку с чёрными нитками. Кончик никак не хотел пролезать в ушко, несколько раз приходилось ловить его заново, смачивать и щуриться. Но я всегда любила заниматься шитьем на досуге. Шить - это вообще как-то… честно. Не заклеить, не закрасить, не прикрыть сверху - а именно взять и скрепить по-настоящему. Пусть видно, где лопнуло, где болело, но зато теперь держится. Значит - живо. Значит, ещё нужно.

Кожа на ремешке была старая, потрескавшаяся, и не поддавалась с первого раза. Я ткнула поуверенней - и, честно говоря, мне это даже понравилось. В этом было что-то… успокаивающее. В смысле: вот, Лина, ты можешь починить хотя бы это. Хоть что-то.

А потом... ну конечно же!.. в голову полез он. Гаранин.

Как будто только и ждал, чтобы я немного расслабилась.

Всплыл, как холодный айсберг посреди этого уютного вечера. Его лицо - мужественное и жесткое, как из гранита. Ни одной лишней эмоции, всё под контролем. Взгляд - такой, словно может просвечивать тебя встроенным рентгеном: и не спрятаться, и не выкрутиться. Всё по делу, всё на результат.

С ребёнком он, подозреваю, такой же. Без лишних сантиментов. Без «а как ты себя чувствуешь, малыш?» Сказал: «Ты неправ» - значит, неправ. Неважно, почему ты дернулся. Неважно, боялся ты или защищался. Всё остальное - слабость. А слабость он, похоже, из коридора выгоняет. На мороз.

И вот пока я штопала, мне вдруг подумалось: а как он ведет себя с женщинами?

Вот приходит домой. Там - кто? Жена? Подруга? Или просто кто-то, кто рядом... например, та директриса детдома, про которую надменно намекала завуч... Так и напрашивается в воображение картинка, как он даже в постели раздает ей команды так же прямолинейно и бесчувственно, как на работе: «Наклонись. Раздвинь ноги. Я закончил. Вопросы есть? Вопросов нет. Свободна!»

Я чуть не укололась от собственного смешка.

Вот он какой, наш хищный директор. Стратег. Прагматик. Эффективный управленец под слишком тесной ему шкурой педагога. Всегда при костюме, всегда при команде. И всегда уверен, что на шаг впереди. Вот только в тех делах, где нужно чувствовать, он почему-то плетётся в хвосте. С собственным сыном - и в хвосте. То есть по сути там, где надо бы стать ближе, он делает шаг назад. Удобно, безопасно и холодно.

И мальчик… да конечно он это чувствует. Даже если молчит, даже если играет в «не при делах». Чувствует. Потому что дети вообще всё чувствуют. Особенно то, что им не договаривают.

Я шила уже медленнее. Кожа больше не сопротивлялась, нитка ложилась мягче. Как будто ремешок сам соглашался на починку. Он был старый, но живой. И, если подумать, в этом вся суть.