Батя одного хулигана

Глава 19. Беспризорник

Осенние каникулы пролетели как в тумане.

Целую неделю я просидела дома с Сашкой, честно стараясь быть нормальной мамой: мы гуляли, смотрели мультики, пекли шарлотку и много рисовали. Но всё это время я функционировала словно на автопилоте, потому что мыслями постоянно, просто маниакально возвращалась на ту темную лестничную клетку.

Казалось, запах терпкого мужского парфюма и крепкого кофе намертво въелся не только в мою одежду, но и под кожу. Стоило мне закрыть глаза, как я снова ощущала спиной холод шершавого бетона, а на губах - жесткий, властный, сносящий все разумные преграды поцелуй директора.

Гаранин Евгений Александрович...

Мой строгий начальник...

Человек, который должен был оставаться за железобетонной стеной субординации, но вместо этого одним рывком взял и перечеркнул все правила. Я накрутила себя до такой степени, что совершенно не представляла, как теперь смотреть ему в глаза.

И вот сегодня настал первый день второй четверти. Я шла в школу почти как на эшафот.

Каждый раз, когда в коридоре раздавались тяжелые мужские шаги, у меня непроизвольно замирало сердце. Я вздрагивала, роняла мелки и ловила себя на том, что задерживаю дыхание и пялюсь на дверь, как нашкодившая первоклашка. Я панически боялась с ним столкнуться и одновременно - ох, как же стыдно признаться самой себе! - до одури хотела увидеть его снова. Чтобы хотя бы понять, что это было.

Мимолетный срыв?

Ошибка уставшего мужчины?

Или начало чего-то, с чем я совершенно не готова справиться?

Но судьба неожиданно сжалилась над моими истрепанными нервами. Гаранина в школе не было с самого утра. Кто-то в учительской обмолвился, что он уехал в департамент образования на какое-то бесконечное совещание по итогам каникул и появится разве что к вечеру, а то и вообще завтра. Это известие позволило мне наконец-то нормально выдохнуть, расправить плечи и перестать шарахаться от каждой тени.

Уроки первого учебного дня наконец-то закончились. По расписанию у меня стояло дежурство на крыльце - нужно было проследить, чтобы отдохнувшая и гиперактивная после каникул малышня благополучно разбрелась по домам и не устроила потасовку прямо на ступеньках.

Погода стояла мерзкая. Классический столичный ноябрь во всей своей промозглой красе. В воздухе висела влажная, пробирающая до костей сырость, а пронизывающий ветер с остервенением гонял по мокрому асфальту почерневшие слипшиеся листья, швыряя их под ноги спешащим людям. Я зябко куталась в пальто, переминаясь с ноги на ногу, и механически кивала прощающимся со мной ученикам.

Школьный двор постепенно опустел, и гул детских голосов стих. И именно в этот момент относительной тишины боковым зрением я уловила какое-то странное движение за высокой чугунной оградой школы.

Там, в тени раскидистого старого тополя, почти сливаясь со стволом дерева, стояла одинокая маленькая фигура.

Я прищурилась, пытаясь рассмотреть ее сквозь прутья забора и пелену моросящего дождика, и поняла, что это подросток. Совсем худенький, лет десяти, может, одиннадцати. Он явно простоял там уже довольно долго, потому что его плечи были понуро опущены, а сам он как-то болезненно переминался с ноги на ногу, очевидно стараясь перенести вес на правую сторону, словно левая причиняла ему дискомфорт.

Первой мыслью было окликнуть его, спросить, не ждет ли он кого-то из младшеклассников. Но что-то меня остановило. Как учительница, я уже успела наметанным глазом изучить контингент нашей школы. Наши дети так не одевались и так себя не вели. На этом подростке была слишком легкая, откровенно потрепанная и застиранная осенняя куртка, которая к тому же была ему велика размера на два - рукава свисали почти до кончиков пальцев. Потертые джинсы, промокшие снизу кроссовки сомнительного качества...

Он стоял неподвижно, как нахохлившийся воробей, и неотрывно смотрел на школьные двери, словно высчитывал кого-то конкретного в потоке выходящих детей. А потом мальчишка чуть повернул голову, спасаясь от порыва ледяного ветра, и уличный свет выхватил его лицо.

У меня внутри всё болезненно сжалось, потому что всю левую щеку подростка уродовал жутковатый бугристый шрам от старого тяжелого ожога. Кожа там была стянута и неестественно блестела.

Кто же это такой и кого он так терпеливо ждет..?

Мои мысли вдруг заметались, лихорадочно цепляясь за детали. Этот затравленный, колючий взгляд исподлобья, стоптанные кроссовки, куртка явно с чужого плеча... Мальчишка до боли напоминал беспризорника, сбежавшего из детского дома. А ведь Рома как раз детдомовский! И он жутко переживал за своего друга, который остался там, во власти ненавистной директрисы.

Но главное - этот страшный шрам. Ожог.

В памяти яркой вспышкой пронеслись недавние слова Ромки, сказанные в полутемном старом классе: «Вы похожи на Феникса. Он всегда выживает, даже если его сожгли».

Пазл в голове сложился с оглушительным щелчком. Феникс - мифическая птица, возрождающаяся из пепла. Какое еще прозвище могли дать в детдоме парню с обожженным лицом? Никаких совпадений быть не могло. Промерзший чужой подросток со шрамом от ожога, сбежавший из детдома, чтобы подежурить у ворот нашей школы в такую погоду и напряженно высматривать кого-то среди учеников...

Это был он! Тот самый друг Ромы по прозвищу Феникс. Мальчик, чьи сломанные часы младший Гаранин до сих пор таскал в кармане, как самую великую драгоценность в мире. Я была в этом почти уверена.

В этот момент тяжелые дубовые двери за моей спиной со скрипом открылись, и на крыльцо вышел Рома.

Как обычно, он покидал школу одним из последних, словно намеренно оттягивал момент возвращения домой или просто избегал шумной толпы одноклассников. Вид у него был привычно угрюмый и нахохлившийся. Лямка тяжелого рюкзака небрежно болталась на одном плече, темная челка падала на глаза, а руки были глубоко засунуты в карманы куртки. Типичный маленький волчонок, готовый в любую секунду оскалиться на весь мир.