Баунтихантер: Ведьмина Топь

Глава 7. Дождь омывающий кровь.

Джон стоял на опушке леса, не понимая, где он оказался: он бежал без цели, просто потому, что так решили ноги. Дождь всё ещё лил, и чем сильнее становились страх и печаль, тем яростнее капли били по шляпе ковбоя.
— Почему? — с раздражением прошептал он. — Почему я всё ещё трясусь?
Он схватил сломанной рукой шляпу, сжал её до бесформенного комка и швырнул в лужу, у своих ног. Боль вспыхнула и прошила тело, но её оказалось недостаточно, чтобы хоть на мгновение изменить выражение лица ковбоя. От упавшей в лужу шляпы по воде пошла рябь, исказив отражение Джонни. Лицо расплылось, потонуло в дрожащих волнах — и вместе с ним что-то тёмное поднялось из глубины, накрывая его с головой, принося с собой мрак и боль.
_____________________________________

— Джонатан! — крик матери вырвался из дома, резкий, сорванный.
Через мгновение она выбежала следом, спотыкаясь на пороге. Лицо было искажено — в нём смешались злость и отчаяние, будто одно не могло существовать без другого.
— Ты никуда не пойдёшь! — голос дрожал, но не ломался. — Подумай о сестре… подумай обо мне, в конце концов!
— Успокойся, матушка. Я уже всё решил, — произнёс юноша ровным, почти холодным голосом.
На нём был тот самый ковбойский костюм, который он сшил себе накануне ночью — грубый, неровный, но надетый с упрямой гордостью.
— Ну зачем тебе всё это, сыночек?.. — в её голосе проступила мольба. — Ты не как отец, и не нужно быть им!
Она сделала шаг ближе, словно ещё надеялась удержать его словами.
— Борьба с бандитами… а тем более с чудовищами — удел отчаянных идиотов. Не твой.
Эти слова больно задели Джонатана, но он понимал: в них скрывалась лишь забота перепуганной матери, а не желание растоптать его мечты. Он обернулся к ней, уверенно улыбнулся — и слова вырвались сами, будто давно ждали своего часа:
— Быть баунтихантером — это гордость. По крайней мере для меня. Я хочу защищать слабых. Хочу дарить людям надежду на спокойную жизнь в это нестабильное, кровавое время. Это моя воля и моя цель. Этого не изменить.
По лицу женщины ручьём покатились слёзы. Огрубевшая от лет кожа заблестела в лучах кроваво-красного закатного солнца, и в этом свете её боль казалась почти осязаемой. Мать не проронила ни слова, хотя очень пыталась подобрать еще более сильные слова, в надежде переубедить сына.

Они молча стояли друг напротив друга, и то небольшое расстояние между ними казалось глубокой пропастью. Джон не выдержал тишины. Он осторожно подошёл к матушке, легко коснулся её плеча и заглянул в глаза. Говорят, глаза — зеркало души, и в его взгляде отражалось лишь одно: искреннее, почти наивное желание быть героем.
Заметив это, женщина обняла сына. Так крепко, будто боялась отпустить навсегда. Казалось, ещё миг — и рёбра юного ковбоя захрустят под силой её объятий. На мгновение весь мир словно остановился. Вечерние птицы умолкли, будто боясь нарушить этот искренний миг между матерью и сыном. Лишь ручеёк у дома семьи Валентайн упрямо журчал, но не мешал — напротив, напоминал о том, как неумолимо и быстро течёт время, унося с собой всё, что тебе так дорого.
— Ты сказал Клементине? — не отпуская сына, дрожащим, но уже спокойным голосом произнесла матушка. — Она переживает.
— Не решился, — усмехнулся Джонни. — Ты же её знаешь. Меня она точно прибьёт. В ярости сестра страшнее любого чудища.
— Ох, сынок… — мать улыбнулась, вытирая слёзы. — Ты стал настоящим мужчиной. Как же быстро летит время.
Ещё несколько мгновений они просто смотрели друг на друга, улыбаясь и молча наслаждаясь редким чувством взаимного понимания.
— А отец? — лицо Джонни помрачнело. — Всё ещё злится?
— Ты же его знаешь, — мягко ответила мать. — Он никогда не говорит о своих настоящих чувствах. А если и скажет… так, что и улыбаться расхочется.
Ковбой улыбнулся. Отойдя от матери на несколько шагов, он ненадолго остановился.
— Передай отцу мою благодарность, — сказал Джонни, доставая из кобуры револьвер. — Я ценю этот подарок и буду беречь его, как собственную жизнь.
Оружие в руках лежало идеально, словно магическим образом подстроившись под движения Джона. Оно было далеко не новым: глубокие царапины покрывали весь корпус, а по всей поверхности ощущалась шероховатость. Но герой тщательно очистил его, и издалека револьвер можно было принять за новый.
Прощаться больше не было сил, поэтому ковбой кивнул матери и двинулся к своему первому заказу. В руках он сжимал бумагу, заметно потрёпанную, словно пролежавшую в кармане несколько недель. На ней было написано: «Ищу баунтихантера. Заказ на зачистку бандитского лагеря близ деревушки Беглые Ручейки».
— Так-с… значит, мне в Беглые Ручейки… — пробормотал Джонни, осознавая маршрут. Расстояние было не слишком большим, но уверенность наполняла его ноги силой, и он шагал с гордой походкой, предвкушая свой дебют.

Герой подошёл к месту назначения как раз в тот момент, когда полная луна начала медленно клониться к закату, обещая скорое рождение нового дня. Беглые Ручейки перестали быть невнятным пятном где-то впереди — деревушка обрела чёткие очертания уютных домиков, больше похожих на аккуратные произведения искусства, чем на обычные жилища.
Было видно: местные любят своё место. Такое ухоженное поселение ещё поискать надо.
Стояла тишина.
Такая густая, что она начинала давить на Джона, словно немое предупреждение. В окнах не горел свет — вполне ожидаемо, до рассвета оставалось ещё не меньше четырёх часов.
— И куда мне идти?.. — пробормотал ковбой, почесав заросшую бороду.
Он огляделся и почти сразу заметил единственный дом — самый дальний, стоящий особняком. В нём всё ещё горел свет. Не теряя ни секунды, Джонни направился к зданию.

Чем ближе он подходил, тем яснее становилось: домишко-то огромный. Явно не хижина простого крестьянина — скорее дом купца или главы деревушки. А может, и того и другого сразу.
Ковбой, покачиваясь от усталости, подошёл к двери и постучал три раза. Тишина. Выждав ещё секунд десять, Джонни постучал снова — два раза, уже не сдерживаясь и вкладывая в удар куда больше силы.
Третий стук едва не стал фатальным: дверь распахнулась так резко, что ковбой чуть не впечатал кулак в лицо человеку, стоявшему прямо в дверном проёме.
— Чего вам надобно, сэр? — произнёс высокий человек, едва помещавшийся в дверном проёме. Он казался худощавым, но под строгим классическим костюмом угадывалось другое — силы для защиты дома у него было более чем достаточно.
— Я… баунтихантер, — неуверенно сказал Джонни. — По поводу бандитов.
Глаза мужчины, до этого полуприкрытые, распахнулись мгновенно. Монокль сорвался с лица и отправился в свободное падение.
— Вы?! — в голосе аристократа смешались раздражение и искреннее изумление. — Почему вы? Разве я не указывал, что для такого задания нужна целая, мать вашу, гильдия?!
Джонни нервно зашарил по карманам, перепутав правый с левым. Пальцы дрожали, будто боялись найти подтверждение. Наконец он вытащил скомканный листок и медленно развернул его, будто надеясь, что слова изменятся сами.
Он пробежал взглядом по строкам ещё раз — и в самом низу, под суммой награды, красным, почти кровавым шрифтом, значилось:
«ЗАКАЗ ДЛЯ ГИЛЬДИЙ».
Ковбой несколько мгновений молча смотрел на листок. Он прекрасно понимал: раз заказ предназначен для гильдии, значит, для первого дела в жизни он точно не годился.
Но возвращаться домой с пустыми руками Джонни не собирался.
— Вы правда думаете, что гильдия явилась бы сюда всем составом и стала стучаться к вам в дверь? — выпалил он, подняв взгляд. — Я пришёл собрать информацию. От вас, сэр.
Это была ложь.
Он сам не ожидал, что соврёт — да ещё и так уверенно. Слова вышли легко, почти сами собой, а губы от вранья странно защекотало.
— Ваши слова звучат логично, — спокойно произнёс аристократ. Он едва заметно отставил правую ногу назад, согнул колени и наклонился в вежливом, почти театральном поклоне. — Месье Жак Гольдман, к вашим услугам.
Джонни не ожидал, что ложь сработает, поэтому неловко наклонился в ответ. Его взгляд невольно зацепился за разбитый монокль, лежащий прямо у ног Гольдмана.
— Джон Валентайн, — громко, почти с гордостью произнёс он.
— Валентайн? — не выпрямляясь, переспросил Жак. — Сын Ричарда Валентайна?
— Именно.
Сердце Джонни неприятно ёкнуло.
— Значит-с, я могу не беспокоиться за это дело, — аристократ распрямился и с облегчением выдохнул.