Баю-бай, нитка за иглой ступай

Глава 1. Быль-небыль

Вокруг тихо, как бывало лишь перед той самой датой. Мрачные числа зудели на коже днём и месяцем вместо часов и минут. Сколько не расцарапывай цифру за цифрой, они снова выступали вспухшими ссадинами. Проще не смотреть.

Не смотреть. Не слышать. Не дышать. Но так не получалось.

Пустота кухни тянула к окну. Там, за провалом стекла, белело пятно Луны над тёмным кружевом деревьев. Ещё немного и она сорвётся с небесного крючка, а следом кинется прямо в проём. Кинется хохотать. Никогда с, только над. Такая она — Луна перед той датой. Злорадная. Подглядывающая. Нетерпеливая. Она могла долго-долго разливать свой едкий смех, но ждала только одного.

— Ты как всегда вовремя, душа моя, — остриё улыбки в отражении окна.

Оборачиваться не хотелось. Видеть его не хотелось. Быть здесь — в этой заставленной прошлым кухне — не хотелось. Но кто будет спрашивать? Придётся повернуть голову и посмотреть на него. Посмотреть в его белые отсветы Луны на местах глаз и раскрытое лезвие рта в темноте лица.

— Что же нам с тобой делать, душа моя? — он скалился всё шире и шире.

Хотелось ответить, но рот не открыть — зубы свело толстой нитью. Ноги пристыли к месту и не сдвинуться. Оставалось только смотреть, как он расхаживал по кухне.

Он — тень. Вытянутый, натянутый от пола до потолка, растянутый по всей кухне, и его тёмная голова царапала собою потолок. Где же тот, кто отбрасывал его сюда снова и снова? Где он прямо сейчас? Где он прятался?

Был кто-то ещё. Кто-то кроме него. Знание заскреблось по коже не легче въедливых чисел. Сколько их? Где они? Другие, кого тоже заперли здесь. Они были здесь. Были и есть.

Кожа зудела всё сильнее и пальцы тянулись пустить кровь. А что, если так и должно быть? Что случится, если напоить всю кухню собственной кровью? Возможно ли, что тень ждал именно этого и принял бы подношение? Принял и отпустил всех, кто здесь заперт.

— Тебе никого не спасти! — слова забились из него хохотом и ударили.

По лицу. Больно хрустнуло. Зуб? Вся челюсть? Остатки сознания?

С губ полилась чëрная, липкая жидкость. Вязкий сироп. Нет. Этого он не примет. Внутри не осталось того, что можно было бы предложить ему взамен тех других и отмотать время назад, нанизать мясо на кости и завернуть в кожу. Но где же они? Где? Их даже не слышно! В этот раз.

А если всё же сбежать? Оторвать ногу от застывшей плоти кухонного пола и рвануть… в неизвестность. Но разве было что-то ещё, кроме тянувшихся бесконечными коридорами скособоченных стен вокруг? Было.

Был ещё лес. За стенами этой кухни был лес. Откуда вдруг эта уверенность? Но она есть, как и лес, что шумел ветрами так далеко. Если бы удалось выйти! Пройти от выхода до самого входа, чтобы всё сделать по-другому и больше не возвращаться. Оставить позади эту постоянную точку во времени. Перешагнуть, не увязнув в ней. Так просто. Просто, но.

Если удастся выйти, то впереди всё также ждал коридор. Он никуда не исчезал, сколько не зажмуривайся. Нескончаемый коридор чередовался неровным строем дверей. И можно подумать, конечно, можно подумать, что за одной из них найдётся тот самый лес. Найдётся выход, ведущий к желанному входу. Но, нет. За любой из тех дверей ждали только кухня, ванная комната, кухня, зал, кухня, и снова кухня, кухня, кухня…

— Бежать некуда, душа моя, — тень точил улыбку ножа. — Даже не думай.

Вот так. Не спасти, не спастись. Только мириться с неизбежностью. Но всë-таки. Всë-таки! За кухней и коридорами, за смеющимися Луной окнами был лес.

Был. Это знание верное, как постоянство прошлого. Но между нескладными стенами и спасительными лесом было и кое-что ещё, что казалось невозможным преодолеть.

Темнота. И, конечно, он.

Он всегда здесь. Сторож, мучитель, палач. В коридоре, за каждой дверью и, конечно, на кухне, был он. Тень. Когда-нибудь нож в его руках вспорет мешок плоти и пол зальёт внутренностями, как проливался смех Луны с безмерно тёмного неба. Когда-нибудь всё случится. Остаётся только ждать. Остаётся принимать всё происходящее, как данность. Остаётся подчиняться снова и снова.

Смирение горчило на языке чёрным сиропом нутра, а вместе с ним горчили и мысли. Не грех ли — смирение? И существовало ли на этой кухне само понятие греха? Или уже не осталось ничего греховнее происходящего здесь и сейчас?

— Что же мне придумать для тебя? — длинные тёмные пальцы барабанят по столешнице.

Бам. Бам. Бам.

Что на этот раз? Заставит снова собирать кости? Или, конечно же, что ещё? Придётся сшить ему кожаную рубашку, чтобы была в самый раз по всему его тощему телу.

Бам. Бам. Бам.

Серп иглы блестел на краю стола. Ещё немного и игла сорвëтся вниз, а мясо пола проглотит её, утягивая за собой красную нить в оттопыренном ушке. Ту нить, что намотана на шпульку-ногу, которой не двинуть. Или не проглотит. И не потянет.

Бам. Бам. Бам.

А вправду ли не двинуть ногой? Действительно ли не открыть рта?

Бам.

Вправду?

Бам.

Действительно?

Бам.

Под ногами содрогнулся пол. Его поверхность рвалась, облизывала ножки стола и дверцы шкафов. Всё чавкало. Стены покачнулись, сочась чёрным. С потолка капало. Липкий сироп поднимался наружу из кухни, наросшей поверх происходящего. Или же… Это была не кухня, а тело. Живое тело мёртвого прошлого, повторяющегося снова и снова. Извергающегося чёрным гноем. Липкой кровью. Сырой безнадёжностью.

От дрожащего мяса кухни дребезжала посуда. Звяк-звяк. Тень вновь расхохотался и его хохот слился в единый поток с лунным светом. Стало громко. Оглушительно громко дрожала действительность вокруг.

Дрожь билась и бежала вверх, за ней не угнаться. Мучения только начинались. Снова начинались. Значит, в этот раз придётся тонуть. Излюбленная пытка Тени в неисчислимых вариациях. Лишить возможности дышать. Лишить возможности думать. Лишить любых возможностей. Лишить, лишить, лишить! Он метался из стороны в сторону, пока не навис сверху, заглядывая внутрь. Темнота его естества раскрылась бездонным ртом и выпустила наружу слова-ножи, разрезая кошмар: