Бэби-бум, или Младенец для попаданки

Глава пятая – Неожиданные гости.

Я уже почти привыкла к утрам, которые начинались с крика. Когда ещё ничего не было видно и в комнате оставался запах ночи, Лина начинала своё представление — настоящий маленький соловей, у которого голос выше, чем разум мамы. Она считала своим долгом каждый рассвет встречать на высокой ноте, словно дирижировала оркестром и требовала от меня полного участия.

Я вставала. Пеленала её — неловко, бережно, с тем вниманием, которое приходит только к людям, привыкшим заботиться не о себе. Кормила, укачивала, затем садилась на краешек кровати и ловила себя на том, что улыбаюсь. Да, уставшая, да, с красными глазами и тонкой, как бумага, кожей под ними, но живая.

Секретная колыбельная была нашей палочкой-выручалочкой. Стоило мне начать тихо напевать эти странные, иногда бессмысленные слова, которые приходили сами собой, как Лина успокаивалась и засыпала, будто рядом с ней становилось безопаснее. Слова, не принадлежащие ни одному языку, текли у меня по губам, старые и одновременно новые, как будто я находила нити одной давно забытой песни и снова плела их в узор. Я сама до конца не понимала, как это работает, и каждый раз испытывала смесь благодарности и трепета.

Дни тянулись привычно и однообразно, но в этом однообразии была своя надежда — не оставалось места для катастрофических мыслей. Печь, вода, кормления, попытки привести в порядок дом — список дел, короткий, но нескончаемый. Я мыла окна, насколько позволяли тряпки, вытирала стекла, которые давно не видели чистоты, разбирала припасы, часть из которых, разве что на корм собакам, они были отложены для пса Финна, вытряхивала старые коврики, которые жили своей жизнью и пахли прошлой зимой, осматривала сад.

Сад был упрямо запущен: яблони с кривыми ветками, словно согнувшиеся под тяжестью лет, кусты, заросли лопуха, высокие, колючие, которые поднимались выше моего колена и шуршали при каждом шаге. Но это все помогало оставаться при деле. Лучше быть занятым, чем слушать шепот пугающих мыслей.

Не было времени думать о своём бедственном положении. Не было времени вдаваться в холодные рассуждения об опасностях, что затаились за углом, о людях, которые могли явиться по душу Лины и решить, что маленькая жизнь — не больше чем удобный предмет. Но всё равно мысли нагоняли меня: а вдруг придут?

И гости пришли. Пришли внезапно. Мы наконец-то выбрались с малышкой в сад — воздух был тонким, но свежим; на небе висели редкие облака, а солнце пыталось пробиться сквозь них и обжигало всё едва заметным теплом. Мы занимались тем, что пытались определить сорта яблок: у нее получалось плохо, у меня – еще хуже.

Я услышала голоса у калитки ещё до того, как они постучали. Мужские голоса — грубые, уверенные, с оттенком презрения. Я вздрогнула, прижала Лину к себе. Она заёрзала, но не заплакала, как будто чувствовала моё напряжение и зеркально отвечала мне спокойствием. Голоса становились ближе.

Кто-то дернул калитку — она заскрипела, будто предупреждая о пришельцах, и потом раздался глухой стук в дверь. Тот, кто стучал, мог бы быть любым кем угодно — почтальоном, мещанином, торговцем — но в словах, что последовали, была угроза.

— Элианна! — раздалось со двора. — Открой, родня пришла!

Я замерла. Родня? Какая ещё родня? У меня тут максимум сосед Финн, который приносит хлеб и дрова, и старушка с другой стороны, что прячет кур усерднее, чем молиться по утрам. Затем в голове словно щёлкнул переключатель: я вспомнила, что у меня может и нет родни, а у той, чей облик я носила, очень даже может быть. В этом теле всегда была чужая история, чужие долги и родственные узы, которые могли тянуться в самые неожиданные стороны. Я осторожно выглянула в щель между ставнями. На дворе стояли двое. Первый — плотный мужик лет сорока, с густой бородой и нахмуренными бровями, лицо как отшлифованный кусок дерева. Второй — худой, высокий, с хитрым прищуром и длинным носом, такого человека приходилось узнавать по глазам. Одеты прилично, с отполированными сапогами. В их позах было что-то неприятное, слишком самоуверенное, будто они привыкли получать то, что хотят.

Я крепче прижала Лину. Она зажала кулачок в моей кулачке, и это прикосновение было для меня ангельским напоминанием о сущности всего происходящего: в этих малых пальцах — целый мир, и я отвечаю за него. В голове всплыли слова из письма, которое я случайно нашла: «Её ищут». Эти строчки стали эхом, от которого сердце ухнуло вниз. Неужели это они?

— Мы знаем, что ты там, — сказал бородач, голос у него был толстый и безжалостный. — Соседи видели дым из трубы. Ты не справишься одна, отдавай ребёнка нам. Так будет лучше.

Отдавай ребёнка. Словно речь шла о вещи. Я едва не закричала в ответ, но вовремя прикусила язык. Во время вспомнила короткие reelsы, который в интернете пруд пруди. Там опекунов пытались ввести на эмоции, чтобы потом в суде апеллировать их неадекватность.

Не на ту напали, дяденьки. Я сделала шаг назад и прошептала, буквально шёпотом, скользящим между стеклами и ветками:

— Не дождётесь.

Но стеной стали удары в дверь. Лина всхлипнула и тихо заплакала. Как только её губки дрогнули, инстинкт стал сильнее страха: я раскачивала её на руках, стараясь убаюкать, а голос сам собой завёл знакомую, старую мелодию. Тихо, почти беззвучно, словно стараясь не разбудить дом. Плач стих. И в этот момент я услышала ещё один звук — шаги за домом. Кто-то обходил, словно готовый найти лазейку.

— Чёрт, — выдохнула я, и это слово вырвалось безжалостно. — Они что, собираются лезть через окна?