Бэби-бум, или Младенец для попаданки

Глава шестая – Универсальное лекарство.

Я всё ещё не могла прийти в себя после визита тех двоих. И эта фраза: «Отдавай ребёнка». Она звучала, как удар по лицу. Словила себя на том, что сидела на краю кровати, обнимала Лину и всё время оглядывалась на дверь, словно ожидала, что они вернутся прямо сейчас. Но за весь день двор был тихим. Лаяла только собака у Финна, да ветер шуршал в саду.

Финн заходил вечером, молча поставил на стол связку дров и корзинку с какими-то овощами. Я поблагодарила, но он лишь кивнул и сказал: «Сегодня ночью не выходи из дома. Щеколду держи». Я хотела спросить, что именно он имеет в виду, но он уже развернулся и ушёл, оставив меня наедине с мыслями.

Я послушала его. Щеколду на дверь накинула, ставни на окнах прикрыла, даже на чердаке щели тряпками заткнула. Всё как он велел: «не высовывайся сегодня». И я честно попробовала. Сидела, держала Лину на руках, прислушивалась к каждому звуку, к каждому скрипу половиц, словно от этого зависела наша жизнь. Но чем дольше я сидела, тем больше понимала — вот это, именно это и есть то, что ждёт меня. Постоянный страх. А мне НЕ нравилось бояться.

Я слишком хорошо знала это чувство. Оно пряталось за спиной ещё там, в моём мире. В офисе, когда начальник кидал на стол отчёт с недовольной морщиной. Когда коллеги шептались, что «она опять всё тянет на себя, но толку мало». Когда я слышала от матери: «Ну и когда ты уже будешь как люди? У всех семьи, а ты только работаешь да бумажки свои считаешь». И всякий раз я улыбалась, делала вид, что не задевает. А потом сидела ночью перед монитором, теребила волосы и думала: «А вдруг они правы? А вдруг я и правда бесполезная?»

И вот теперь, в другом мире, в чужом доме, я снова сидела и боялась. Держала на руках ребёнка и боялась за неё, за себя, за то, что двери тонкие, а щеколда слабая. Я будто слышала, как эти «родственнички» снова стучат и снова требуют: «Отдавай». И меня охватило такое чувство, что я едва не задохнулась.

Со мной такое уже бывало. Когда страх переполнял, чувство несправедливости душило, а выхода, казалось, нет. Произошло то же, что и в прошлый раз: я разозлилась.

Я опустила взгляд на Лину. Она спала, тихонько сопела, прижималась ко мне всей своей крохотной теплотой. В прошлый раз, и в прошлом мире, моя злость привела к тому, что я доросла до должности директора по развитию. Сейчас же я планирую одолеть горе-родственничков и защитить ребёнка.

«Нет, — сказала я себе. — Никто не посмеет причинить тебе вред».

Никто не скажет, что я — безответственный работник, который бросает свои задачи. Никто не скажет, что я бесполезная. Я не бесполезная. Пока с меня не сняли задачу, и Лина продолжает расти у меня на руках, я буду драться.

Досиделась уже до того, что в голове жужжит от собственных мыслей. Хватит. Я резко поднялась. Страх — это просто пустота, которая растёт, если её кормить. Значит, не буду кормить.

Я обошла дом. Проверила ставни, поправила щеколду, подтянула поленья к печи. Взяла тряпку, начала протирать стол, хоть он и не был грязным. Нашла старые пелёнки, перебрала, сложила аккуратными стопками. В сундуке пересчитала вещи, проверила, не сыреют ли. Подмела углы, где застряла пыль. Проверила остатки молока.

С каждой мелочью внутри становилось легче. Руки заняты — значит, голова занята. И страх отступает.

Я поймала себя на том, что напеваю. Сначала бессмысленно, но потом — снова ту самую колыбельную. Лина во сне зашевелилась, улыбнулась, будто услышала даже сквозь дрему. И я улыбнулась тоже.

— Вот так, малышка, — прошептала я. — Мы не будем сидеть и ждать, когда кто-то придёт и решит за нас. Мы сами решим.

Я остановилась перед зеркалом. Там на меня смотрела та самая блондинка со спутанными волосами, в простом платье. Но глаза у неё были уже другими. В них не дрожала паника. В них горело упрямство.

Моё упрямство.

— Есть универсальное лекарство от всего, — сказала я вслух, глядя на отражение, а потом перевела взгляд на Лину. — От страха, разбитого сердца и излишних мыслей.

Я наклонилась, поцеловала малышку в тёплую щёчку и закончила твёрдо, будто давала клятву:

— Быть всегда занятой.

Рынок встретил меня привычным, для любого города и, видимо, любого мира, гулом — продавцы кричали свои цены, дети бегали между прилавками, по лужам брызгала грязная вода. Было ощущение, что я вернулась в известный мне мир, только перевёрнутый: вместо офисных криков «где отчёт!» вокруг звучали «кому кабачок по три гроша?». На руках у меня спала Лина, завернутая в тёплую тряпку, и её лёгкое дыхание действовало на меня как тормоз и как мотор одновременно.

Я шла по рядам, глаза разбегались. В моём мире я умела ходить по офису в деловом костюме и завоёвывать конференц-залы, но рынок — это отдельная наука с собственными правилами. Здесь нужно уметь торговаться, распознавать свежесть яиц на глаз и не попадаться на уловки хитрых тёток. И вот инсайт дня — на тебя смотрят иначе, когда у тебя на руках ребёнок. Как будто сразу видно, годна ли ты в матери или нет.

Первой ко мне подошла женщина в ярком платке, с толстенными браслетами на запястьях и с таким выражением лица, которое можно было описать как «я знаю всё и ещё немного». Её глаза блестели, как два жёлтых осколка.

— Ох, дитя у тебя, милая, — завела она, глядя на Лину с видом экспертки. — Ты её чем кормишь?

— Молоком, козьим, — ответила я. То, что оно найдено в сундуке и, вероятнее всего, хранится с помощью магии, говорить не стала.