Беги, если знаешь

Пролог

«Сердце — это бэкдор, оставленный в прошивке человека эволюцией. Рано или поздно им воспользуется кто-то умелый.»

Филипп

Действия происходят за полтора года до основных событий

Мы стояли возле штаб-квартиры, под низким, свинцовым небом, которое словно придавливало землю. Дождь — не просто мерзкий, а какой-то назойливый, живой — пробирался под одежду, цеплялся за кожу ледяными пальцами, норовил затечь за воротник, несмотря на все мои попытки поднять его повыше и втянуть голову в плечи. Капли стекали по вискам, смешиваясь с влажным холодом, просачивающимся под куртку.

Ксандер сжимал мою руку в своей — крепко, по-мужски, с той силой, которая говорила о многом без лишних слов. Его пальцы, грубые от старых шрамов и привычки к оружию, смыкались вокруг моих, будто пытаясь удержать не только меня, но и что-то большее — что-то, что ускользало с каждым нашим шагом. В его глазах, обычно таких жестких и непробиваемых, сейчас читалось что-то вроде благодарности, смешанной с той глубокой, копившейся годами усталостью, которая делает взгляд старше, чем лицо.

— Ты уверен, что не передумаешь? — спросил он, кивнув в сторону Инги.

Та копошилась у «Audi», которую Ксандер одолжил нам до границы — машина была черной, мокрой и злой. Девушка что-то поправляла в багажнике, ее движения были резкими, нервными, будто она боялась, что если остановится, то передумает. Розовые пряди, выбивающиеся из-под капюшона, казались единственным ярким пятном в этом сером, размытом дождем пейзаже — как последний мазок краски на потрепанном холсте.

— Да, — я хмыкнул, чувствуя, как холодный воздух обжигает легкие. — Кто-то же должен доставить эту бестию домой в целости и сохранности.

Ксандер усмехнулся — коротко, беззвучно, уголок рта дернулся вверх, но тут же снова стал серьезным, словно даже улыбка была непозволительной роскошью.

— Давид не остановится.

Голос у него был низкий, почти без интонации, но в нем слышалась та же тяжесть, что и в моих собственных мыслях.

— Я знаю.

Я сжал его плечо, ощущая под пальцами плотную ткань куртки и твердые мышцы под ней. Он не дрогнул, не отстранился — мы оба понимали, что это не просто жест, а что-то вроде клятвы, последней перед разлукой.

— Но теперь у нас есть преимущество: он в бегах. Мы сможем его отследить. Как только вернусь в Питер — начну копать.

Ксандер кивнул, резко, будто отсекая ненужные эмоции, а потом внезапно потянул меня в объятия. Мы редко позволяли себе такое — слишком много крови, слишком много потерь, слишком много лет за плечами, чтобы обниматься, как мальчишки. Но сейчас это было нужно. Я похлопал его по спине. Черт, после всего этого даже мне стало как-то не по себе.

— Береги Аврору, — буркнул я, отстраняясь.

— Береги себя, старик.

Я проверил ствол, привычным движением снимая предохранитель, прежде чем убрать его в кобуру под куртку. Металл был холодным, почти ледяным — как и все в этом месте в это проклятое время.

Инга швырнула свой рюкзак на заднее сиденье и устроилась рядом, ежась от холода. Ее худенькая фигура казалась еще меньше в этом огромном кожаном кресле, а пальцы, сжимавшие края худи, были белыми от напряжения.

— Ты вообще умеешь ездить по правилам? — спросила она, закутываясь в свою слишком легкую для этой погоды кофту. Голос дрожал — не от страха, нет, скорее от злости, от нежелания показывать слабость.

Я повернул ключ зажигания, и двигатель рыкнул, как разбуженный зверь.

— Если бы я всегда ездил по правилам, тебя бы сейчас здесь не было.

Ксандер стоял на ступенях особняка, руки в карманах, лицо — напряженное. Он не махал нам вслед, не кричал напутствий — просто смотрел, будто запоминая каждую деталь. Аврора обняла его за талию, прижимаясь так плотно, словно боялась, что их снова разлучат. Ее бледное лицо сливалось с туманом, и только темные глаза, широко раскрытые, смотрели на нас до последнего.

Я опустил стекло.

— Не дай ему себя убить, — бросил я.

Ксандер кивнул.

— Не задерживайся.

— Не собирался.

Двигатель рыкнул снова, и я тронул с места. Шины чуть пробуксовывали на мокрой траве, оставляя за собой черные полосы. В зеркале заднего вида Ксандер и Аврора становились все меньше, пока не исчезли за поворотом, растворившись в серой пелене дождя.

— Ты правда думаешь, что сможешь найти Давида? — Инга ковыряла ногтем стык на панели, будто пыталась отвлечься от того, что творилось у нее внутри.

Я переключил передачу и притопил газ. Дорога впереди была пустынной, мокрой и бесконечной.

— Я находил людей и с меньшими возможностями.

— А если он найдет нас первым?

Я не ответил сразу. Ветер бил в лобовое стекло, дождь стучал по крыше, а где-то там, в этой серой мгле, могла уже ждать засада.

Но я лишь сильнее сжал руль и ускорился.

— Тогда ему не поздоровится.

***

Мы гнали до глубокой ночи, пока фары не начали резать глаза, превращаясь в слепые, размытые кинжалы света, пронзающие тьму. Дождь, сначала редкий и нудный, к полуночи сгустился в сплошную белую пелену, хлеставшую по лобовому стеклу с таким остервенением, будто хотел стереть дорогу, стереть нас, стереть все. Я щурился, напрягая зрение, но мир за стеклом был уже не миром — лишь мелькание теней, дрожание отражений и этот бесконечный, назойливый стук капель, словно кто-то терпеливо выстукивал морзянку: беги, беги, беги.

Инга ерзала на сиденье, как кошка на раскаленной крыше. То закидывала ноги на торпедо, оголяя бледные икры в рваных колготках, то снова съеживалась, подтягивая колени к подбородку, будто пыталась стать меньше, незаметнее, раствориться. Ее пальцы барабанили по подлокотнику — нервный, сбивчивый ритм.

— А если у этого мотеля окажутся кривые ключи от номеров? — спросила она, не отрывая взгляда от темноты за окном. Голос ее был легким, почти игривым, но я знал эту игру — за ней пряталось напряжение, готовая сорваться в истерику пружина.