Беглец

3.

Вот ведь как всегда бывает: когда терпеть невмоготу – время тянется, словно карамелизированный сахар, застывающий прямо на лету тонкой нитью; но если нужно рассмотреть что-то повнимательней – хрен тебе, проскальзывает перед глазами, теряя даже не фрагменты, а целые эпизоды. Я бы, например, очень хотела понять, как такой щуплый на вид паренек смог расхерачить эту здоровенную тушу. Кажется, он не поднял бы и одного кулака, который... постойте-ка, каждый размером с небольшую дыню. Но Чон-Хён почему-то тихонько постанывает, забившись под раковину, а к выцветшим, драным кроссовками тянется распадающийся на островки кровавый след.

Уровень опасности зашкаливает – вот, что подсказывает сидящий внутри маленький оповещатель тревоги. Обычно все бывает наоборот: слабаки лежат, а громилы празднуют победу. А если что-то пошло не так в этой безотказно работающей схеме, лучше держаться начеку. И смываться.

Что я и делаю, когда запачканные в крови кроссовки останавливаются прямо передо мной.

Сначала на четвереньках, потом в полусгибе, потом сломя голову, через тесную толпу, пытаясь замести следы. Но все бесполезно, потому что я окончательно увязаю в многоруком и многоногом чудовище.

Бум! Бум! Бум!

- Дайте пройти! – вопль потонул, еще не успев покинуть губы. – Санни! Где ты?

Меня опять подняли за шиворот, как нашкодившего котенка. Добраться бы хоть до Чеза: он далеко не робкого десятка, а когда дело касается нас с Санни, порвал на тряпки не только Чона-Хёна, но и остальных его дружков. И с моим спасителем бы точно справился.

Спасителем?

Или все же похитителем?..

Романтический ореол потерялся где-то между древней телефонной будкой, исписанной губной помадой, и пожарным выходом, который я преодолела уже в подвешенном состоянии. В прямом смысле этого слова, потому что, ничуть не церемонясь, парень из моего сна перекинул меня через плечо. В таких случаях принято отчаянно драться за свою жизнь, пока еще есть такая возможность, и я принялась колотить по спине, больше похожей на обернутую в ткань железяку.

- Отпусти! Немедленно! Я буду кричать!

Что это я, давно пора.

- Чез! Чез! Помогите! Похищают!

Неподалеку курила парочка парней, но ни один из них не сдвинулся с места, когда свободной рукой мой похититель показал, что все в полном порядке.

- Не давай ей так много пить, - крикнул один и засмеялся. – Малявка же совсем!

Спасибо, советчик хренов.

Наконец, мои ноги снова коснулись земли, и я первым же делом рванула в ближайшие кусты.

- Постой. – Крепкая ладонь ухватила меня за щиколотку и подтянула обратно на свет, отбрасываемый мигающей иллюминацией над баром. – Пожалуйста.

- Вот как, значит? Я уж думала, ты говорить не умеешь.

Из чувства противоречия я осталась сидеть прямо на земле, но руку он убрал, хоть и не сдвинулся ни на шаг, чтобы дать мне немного пространства. Джинсы на нем – как с барахолки: застиранные, с белыми потертостями на швах. А уж коленки под ними – точно острые колючки.

- И даже вежливых словечек где-то поднабрался.

Он выглядит удивленным, когда садится передо мной на корточки. Лицо у него белое-белое, я таких никогда и не видела, а глаза, наоборот, черные – как потухшие угли, даже бликов нет. Но он красив, даже больше, чем я рисовала в своем воображении всю последнюю неделю. Стыдно-то как.

- Ты поранилась. – Он предусмотрительно показывает на себе. – Кровь идет.

Я провела тыльной стороной ладони по щеке, и на ней действительно отпечаталось красное пятно. Должно быть, Чон-Хён слишком сильно врезал мне, когда приводил в чувство. Но боли, как ни странно, не было, как будто я просто испачкалась.

- Странно слышать от похитителя такое беспокойство. Может, еще извинишься за синяк, который мне оставил?

А синяк точно будет – он же ногу мне будто в тисках сжал! Но иронии он не понял.

- Извини. Кажется, я перестарался.

Точно какой-то обкуренный.

- Слушай, давай мы с тобой разойдемся по-хорошему. Я, конечно, благодарна тебе за помощь, но ведь я первая спасла тебя тогда, на дороге. Значит, мы квиты. Квиты, - на всякий случай пояснила я, - это когда никто никому ничего не должен. Мы даже можем не здороваться, если еще когда-нибудь встретимся, чего, я надеюсь, больше никогда не произойдет. Я не знаю тебя, ты не знаешь меня – просто продолжим жить, как раньше. О'кей?

- О кей, – повторил он. – Что это значит?

- Это значит: хорошо, Мэй, давай, двигай домой, а я пойду своей дорогой. Заметано?

Он молчал, поэтому я приняла это за знак согласия.

- Ну, я пойду…

- Нет.

Шестеренки в его голове, покрутившись, сопоставили мои слова и действия, и он снова повторил, будто забил молотком гвоздь:

- Нет. Не пойдешь.

С такими желательно говорить помягче. Кто знает, когда его перемкнет и он снова примется размахивать кулаками. Я не громила, запас прочности у меня маленький: один удар – и прости-прощай.

- Слушай, как там тебя, - попыталась я подойти с другой стороны. – Если тебе нужны деньги, ты не к тому обратился. Думаю у того здоровяка, что ты вырубил, в кошельке полно наличности. Он и не заметит, если ты возьмешь себе чуток. Заплатишь за выпивку, съешь что-нибудь сытное – и сразу повеселеешь. Я дело говорю.

- Я здесь не за деньгами.

Ну вот, опять началось.

- Мне всего семнадцать, - сказала я. - Я в старшей школе учусь.

- Ты кое-что взяла. Вещь, которая принадлежит мне.

- Не-а, не припомню, - соврала я, даже не моргнув глазом. Не видела серебристую штуковину с того самого вечера. Честно говоря, я тоже посчитала ее сном, когда пришла в себя совсем недавно. В складках постели ее не было, в столе – тоже, я пошарила по карманам – и там опять-таки было пусто. Если странный парень, которого я вытащила из-под колес машины, мне приснился, то приснился и тонкий писк, после которого руку как обожгло. Только сны иногда бывают такими реальными, что после пробуждения на руках вполне могут оставаться настоящие ожоги…