Беглянка для аристократа: новая жизнь в Париже

Глава 1. Золотая клетка

Шелк. Я ненавидела шелк. Его холодная, скользкая текстура казалась мне олицетворением всего моего существования в этом доме — красивой, дорогой, но бесконечно чуждой и неприятной оболочкой. Я стояла у огромного окна своей будуарной комнаты, обхватив себя за локти, и смотрела, как первые сумерки окрашивают Лион в пепельно-золотые тона. Где-то там, за высокими коваными воротами нашей усадьбы, кипела жизнь — шумная, неопрятная, пахнущая речной водой и свежим хлебом. А здесь, в моей позолоченной клетке, царила мертвая, выверенная до миллиметра тишина, нарушаемая лишь тиканьем напольных часов в холле.

Сегодня вечером эта тишина должна была быть нарушена. Ужин с месье Ламбером. Анри Ламбером. Партнером моего отца. Моим женихом.

Само слово «жених» резануло слух своей нелепостью. Анри был старше моего отца, его руки напоминали высохшие корни дерева, а в глазах читалась холодная расчетливость, заставлявшая меня внутренне содрогаться. Он смотрел на меня не как на женщину, а как на удачное капиталовложение, на очередной актив в своей и без того обширной коллекции.

— Мари, ты готова? — в дверях появилась мама. Мадам Элен Деверо была изящна, как фарфоровая статуэтка, и так же безжизненна. Ее шелковое платье — ах, опять этот проклятый шелк! — мягко шуршало о паркет. — Отец ждет внизу. Месье Ламбер уже здесь.

Я медленно повернулась к ней. В ее глазах я не увидела ни капли материнской теплоты, лишь привычную покорность и легкую тревогу.

— Мама, — голос мой прозвучал хрипло, будто я долго не пользовалась им. — Ты же не можешь этого хотеть. Он старше тебя. Он смотрит на меня… как на вещь.

Мать вздрогнула и сделала шаг вперед, понизив голос до шепота. — Мари, прошу тебя, не начинай. Ты знаешь, как важен этот союз для бизнеса твоего отца. Анри — уважаемый человек, состоятельный. Он обеспечит тебе безбедное будущее.

— Будущее? — я горько рассмеялась. — Какое будущее? Будущее в качестве экспоната в его особняке? Чтобы я выходила к гостям по воскресеньям и молча улыбалась, пока он будет хвастаться своей молодой женой?

— Ты преувеличиваешь, — ее голос дрогнул. Она опустила глаза, нервно перебирая кружевной платок. — Все не так страшно. Женская доля… она часто требует смирения. Я смирилась. И ты смирись. Пожалуйста, Мари. Не зли отца.

Ужин проходил в малой столовой, под пристальным взором портретов предков Деверо. Каждый щелчок серебряных приборов о фарфор отдавался в висках навязчивым эхом. Отец, Огюст Деверо, импозантный и непоколебимый в своем темном костюме, вел разговор о поставках заграничного товара, о новых контрактах и перспективах рынка. Его голос, низкий и властный, не предполагал возражений.

Анри Ламбер кивал, вставляя точные, выверенные реплики. Но его глаза, маленькие и пронзительные, как буравчики, постоянно скользили по мне. Он оценивал. Взвешивал. Прикидывал стоимость.

— Ваша дочь, Огюст, просто цветок, — произнес он наконец, откладывая нож. Его губы растянулись в подобие улыбки, не добравшейся до глаз. — Такую изящность и тонкость манер сегодня редко встретишь. Это говорит о прекрасном воспитании.

Я почувствовала, как по спине пробежали мурашки. Он говорил обо мне, как о хорошо выдрессированной собачке.

— Мари знает свое предназначение, — холодно отрезал отец, даже не взглянув на меня. — Она понимает, что значит долг перед семьей и положение в обществе.

— О, я не сомневаюсь! — Ламбер взял бокал с вином. Его пальцы с крупными суставами казались неестественно темными на фоне хрусталя. — Я уверен что ей понравится мой особняк в самом престижном квартале. Имеется и зимний сад. Девушкам нравятся цветы, не так ли, мадемуазель Мари?

Все взгляды устремились на меня. В горле стоял ком. Голос изменил мне, и я лишь кивнула, уставившись на свою тарелку, где остывало изысканное рагу, внезапно вызывавшее тошноту.

— Видишь? — удовлетворенно произнес отец. — Она в восторге.

В тот момент во мне что-то окончательно переломилось. Это была не жизнь. Это была хорошо отрежиссированная пьеса, где мне отвели роль безмолвной куклы. И я больше не хотела в ней играть.

После ужина, когда мужчины удалились в кабинет выкурить сигары и обсудить детали сделки — а я была главной деталью, — мама задержала меня в холле. Она взяла меня за руку, и ее пальцы были ледяными.

— Мари, дитя мое, — она прошептала, и в ее глазах блеснула неподдельная боль. — Я знаю, что ты чувствуешь. Поверь, я знаю. Но сопротивление бесполезно. Отец не отступит. Лучше прими это с достоинством. Не усложняй.

Я смотрела на нее — на эту вечно усталую, прекрасную женщину, которая когда-то, наверное, тоже мечтала о другой доле. Она смирилась. И ее смирение похоронило ее заживо в этих стенах.

— С достоинством? — выдохнула я. — Мама, он купил меня, как породистую лошадь! Отец продал меня!

Она закрыла глаза, будто от удара, и покачала головой. — Ты не понимаешь, как устроен мир. Люди нашего круга… мы не принадлежим себе. Наша жизнь — это договоренности, обязательства, статус. Любовь… любовь не для нас. Это роскошь, которую мы не можем себе позволить.

Она отпустила мою руку и медленно, будто неся на плечах невидимый груз, пошла по лестнице наверх. Ее шелестящее платье растворялось в полумраке, словно призрак.

Я осталась одна под высокими сводами холла, и тиканье часов звучало теперь как отсчет времени до конца моей жизни. Но вместе с отчаянием во мне закипала новая, незнакомая сила. Ярость. Непокорство.

Они решили, что я сломаюсь. Как мама.

Но они ошиблись.

Решение пришло внезапно, ясно и холодно, как лезвие. Я должна бежать. Сегодня же. Пока меня не заперли на ключ в ожидании «торжественного» дня.

Сердце колотилось так бешено, что я боялась, его стук услышат сквозь толстые стены особняка. Я прислушалась — в доме стояла гробовая тишина, нарушаемая лишь скрипом старых половиц. Родители давно ушли в свои покои. Отец — довольный удачной сделкой, мать — смирившаяся с навязанными обстоятельствами.