Беглянка для аристократа: новая жизнь в Париже

Глава 2. Парижские огни

Поезд, оглушительно шипя, влился в хаотическое нутро вокзала Гар-де-Лион. Грохот, крики носильщиков, свистки, смешение языков и запахов — угольной пыли, пота, чеснока и свежеиспеченного багета — все это обрушилось на меня с такой силой, что я на мгновение растерялась, прижимая свой скромный саквояж к груди как единственную опору в этом новом, бурлящем мире.

Я вышла на перрон, и меня поглотила пестрая, спешащая толпа. Никто не смотрел на меня свысока, никто не обращал внимания на мое простенькое платье. Я была никем — просто еще одной каплей в этом кипящем человеческом море. И в этой анонимности была пьянящая, освобождающая сила.

Мне нужно было найти Софи - мою подругу детства. Мы переписывались с ней тайком, через верную горничную, все эти два года, пока она жила в Париже. У меня был адрес, смутно намеченный на клочке бумаги: улица Мартир, 17, мансарда.

Дорога в лабиринте парижских улиц стала моим первым испытанием. Экипажи неслись с безумной скоростью, кэбмены орали друг на друга, торговцы с лотков зазывали покупателей. Воздух гудел, как гигантский улей. Я шла, сверяясь с картой, купленной на вокзале, чувствуя, как от каждого нового впечатления слегка кружится голова. Это был не тот ухоженный, парадный Париж, что я видела на гравюрах в гостиной отца. Это был город живой, дышащий, немного потрепанный и невероятно притягательный.

Наконец я отыскала нужный дом — старый, но крепкий, с узким фасадом и коваными балкончиками, утопающими в зелени. Подняться пришлось высоко, под самую крышу. Лестница круто уходила вверх, пахло вареной капустой, свежей краской и жизнью — густой, насыщенной, совсем не похожей на стерильную тишину нашего особняка. Я остановилась перед дверью под номером 7, отдышалась и постучала, внезапно осознав всю безумность своего предприятия. А вдруг Софи не обрадуется? Вдруг у нее своя жизнь, в которой нет места для беглой подруги из прошлого?

Дверь распахнулась так стремительно, что я вздрогнула. На пороге стояла она. Софи. Но не та худая, вечно загорелая девчонка с растрепанными волосами, что лазила со мной по яблоням в саду. Передо мной была молодая женщина с острым, умным лицом, уставшими, но живыми глазами и пучком карандашей, торчащим из рыжих, собранных в беспорядочный узел волос. На ней было покрытое пятками краски рабочее платье, а на руках красовались разноцветные разводы.

Она смотрела на меня секунду, не понимая, щурясь от света из окна на лестничной клетке. А потом ее глаза округлились от изумления.

— Мари?! Боже правый! Это ты?!

Прежде чем я успела что-то вымолвить, она уже втянула меня в комнату, захлопнула дверь и обняла так крепко, что пахнуло краской, кофе и ее духами — с запахом фиалок.

— Мари! Да как ты? Откуда? Что случилось? — она отстранилась, держа меня за плечи, и внимательно, по-дружески строго вглядываясь в мое лицо. — Ты же вся дрожишь! И выглядишь… Господи, будто с того света пришла.

Ее слова, ее искренняя, неподдельная забота стали тем якорем, за который мое сердце ухватилось после долгой ночи страха и неуверенности. И все — вся моя выдержка, все мужество, копившиеся последние сутки, — рухнуло разом. Слезы хлынули сами собой, предательские, горячие, и я, рыдая, выпалила всю историю — об отце, о Ламбере, о побеге.

Софи слушала, не перебивая, ее лицо становилось все суровее. Она водила меня по комнате, усадила на потертый диван, сунула в руки кружку с чем-то горячим и горьким, похожим на кофе, и продолжала слушать, сжав кулаки.

— Мерзавец! — выдохнула она, когда я закончила. — Твой отец… я всегда знала, что он тиран. Но чтобы так… продать собственную дочь! — Она решительно тряхнула головой. — Ладно. Хватит. Ты спаслась, и это главное. Больше они тебя не тронут. Ты в безопасности. Здесь. Со мной.

Она обняла меня снова, и на этот раз это было объятие защиты, опоры, настоящей сестринской близости.

— Но где же я… я останусь? — робко спросила я, оглядываясь вокруг.

Комната была крошечной, мансардной, со скошенным потолком. Повсюду царил творческий хаос — стопки тканей, эскизы костюмов, развешанные на веревке, банки с краской, грим, перья. У одной стены стояла узкая кровать, застеленная ярким цыганским покрывалом, у другой — небольшой диван, на котором я сидела. На крохотной кухонной плите шипел кофейник.

Софи махнула рукой. — Вот твой диван. Немного тесновато, но зато уютно. И вид отличный! — она подбежала к маленькому окну и распахнула его.

Я подошла и замерла. Открывалась панорама Парижа — море черепичных крыш, трубы, купола церквей, а вдали — силуэт Эйфелевой башни, такой нереальный и прекрасный. Воздух был наполнен гулом города, далекими голосами, музыкой из кафе. Это был вид на свободу. На жизнь.

— Нравится? — Софи лукаво улыбнулась.

— Это… прекрасно, — прошептала я, и впервые за долгое время на моих губах появилась настоящая, невымученная улыбка.

Вечером дверь распахнулась снова, и в комнату влетел, напевая что-то бодрое, крепкий молодой человек с ящиком инструментов в руках. Он был невысокий, плечистый, в простой рабочей рубашке, запачканной краской и известкой. Его открытое, скуластое лицо озаряла улыбка, которая, казалось, заполняла собой всё тесное пространство мансарды.

— Софи, голубка, прости, что задержался, этот чёртов механизм на сцене опять... — он замер на полуслове, увидев меня. Улыбка не сошла с его лица, но в глазах появилось вопросительное любопытство.

— Жак, наконец-то! — Софи подбежала к нему и взяла за руку, словно ведя его навстречу чему-то очень важному. — Это она. Та самая Мари, о которой я тебе столько рассказывала. Она приехала. Пока она поживет у меня.

Жак поставил ящик на пол и вытер руки о брюки. Его взгляд, прямой и честный, встретился с моим. Я невольно выпрямилась, чувствуя себя немного неловко в своем дорогом, но помятом после путешествия платье, таким чужеродным пятном в этой простой, уютной комнатке.

— Мари, — произнес он, и в его голосе не было ни капли подобострастия или смущения, лишь тёплое, искреннее участие. — Очень приятно. Софи часто вспоминала вас. Говорила, вы единственная, кто в том доме богатых господ относился к ней по-человечески.