Беглянка для аристократа: новая жизнь в Париже

Глава 10: Его слово джентльмена

Карета Луи остановилась на одной из тех самых улиц Парижа, мимо которых я обычно проходила, задирая голову от восхищения. Здесь не было вывесок, шума рынков или запаха свежего хлеба. Здесь царила тихая, надменная роскошь. Высокие кованые ворота с гербом де Вальмонов бесшумно распахнулись, пропуская нас во внутренний двор.

Сам особняк был величественным и строгим: сетло-бежевый камень, два этажа, высокие окна, симметричные колонны по фасаду. Я поправила складки своего нового платья — темно-синего, с высоким воротником и длинными рукавами, как того требовал вкус Луи. Мои волосы были убраны в сложную и строгую прическу, ни один локон не выбивался наружу. Я потратила на подготовку к вечеру почти столько же времени, сколько на создание самого сложного театрального костюма.

Дверь открыла горничная в идеально отутюженном чепце и переднике. Ее взгляд, быстрый и оценивающий, скользнул по мне с ног до головы, и мне показалось, что в ее глазах мелькнуло нечто странное — не просто любопытство, а скорее... легкая тень жалости. Но мгновение спустя она опустила глаза и молчаливо отступила в сторону, пропуская меня.

В просторном холле из темного дерева меня уже ждал Луи. Он был безупречен, как всегда.

— Добро пожаловать, моя дорогая, — произнес он, подходя и целуя мне руку. Его прикосновение было холодным. — Я рад, что ты смогла приехать. Позволь, прежде чем мы пройдем к ужину, я покажу тебе свой дом, я хочу показать тебе портреты моих предков и рассказать историю моего рода.

Мое сердце, готовившееся к романтическому вечеру, сжалось от странного предчувствия. Вместо того чтобы вести меня в уютную гостиную, он повел меня по бесконечному коридору, украшенному старыми парадными портретами. Воздух здесь был густым и неподвижным, пахнущим воском для мебели и сухими цветами. На стенах, обитых темным бархатом, в золоченых рамах висели портреты.

— Вот галерея моих предков, — голос Луи звучал торжественно, как у экскурсовода в музее. Он останавливался перед каждым портретом. — Маркиз де Вальмон, советник короля... Графиня Анна-Мария, известная своей благотворительностью... Все они несли бремя ответственности за наше имя.

Я шла за ним, кивая, чувствуя, как на меня давят тяжелые взгляды с полотен.

Наконец мы остановились перед портретом женщины в черном платье. Ее лицо было красивым, но строгим до суровости. Губы плотно сжаты, волосы убраны в тугой гладкий пучок. В ее высокомерной осанке и ледяном взгляде я с ужасом узнала Луи.

— Моя мать, — произнес он, и его голос наполнился неприкрытым благоговением. — В настоящее время она поправляет здоровье на водах, в Швейцарии. Она... была и остается эталоном женщины для нашей семьи. Ее добродетель, ее безупречные манеры, ее преданность семье — это то, к чему должна стремиться каждая, кто удостоится чести носить нашу фамилию.

Он повернулся ко мне, и его взгляд стал тяжелым, изучающим.

— Ты должна понять, Мари, какое наследие ты примешь если станешь моей женой. Тебе нужно будет соответствовать нашей фамилии. Быть безупречной во всем.

В этот момент до меня дошло с леденящей ясностью. Я смотрю на идеал, к которому он хочет меня приблизить. На женщину, чей образ был полной противоположностью всему, что было во мне — моей живости, моему смеху, моей любви к ярким краскам и простым радостям. Между мной и этой женщиной на портрете лежала пропасть. Я поняла, что никогда не смогу и не захочу становиться таким холодным, идеальным памятником.

Кажется, Луи прочитал мои мысли на моем лице. Его лицо стало мягче, но в нем не было ни капли тепла — лишь снисходительность.

— Но не тревожься, — сказал он, предлагая мне руку. — Все придет с опытом. А теперь, пойдем за стол. Я приказал приготовить нечто особенное.

Он провел меня в столовую. После мрачноватой парадности предыдущей части дома, она показалась почти уютной, хотя и была огромной. Стол, способный уместить двадцать человек, был накрыт только на двоих. Серебряные подсвечники, хрустальные бокалы, фарфоровый сервиз с фамильным гербом — все сверкало и переливалось в свете свечей. В воздухе витал тонкий аромат трюфелей и дичи.

Луи галантно пододвинул мне стул.

— Я велел подать легкие закуски и одно горячее блюдо. И, безусловно, изысканное бургундское вино с его неповторимым характером и выдержкой. Я хранил его для особого случая.

Я села, чувствуя себя героиней чужой пьесы. Роскошь была ослепительной, но давящей. Эта комната, этот ужин, эти свечи — все было частью тщательно отрежиссированного спектакля, где мне отвели роль ученицы, обязанной соответствовать великому наследию де Вальмонов. И по ту стола сидел не влюбленный мужчина, а строгий наставник, оценивающий каждое мое движение. Аппетит бесследно пропал.

Закуски подали почти при полном молчании, нарушаемом лишь формальными фразами о качестве вина или изысканности соуса. Но с каждой новой поданной переменой блюда и с каждой опустошенной им рюмкой бургундского настроение Луи менялось. Изысканные манеры постепенно сменялись развязностью, а светские темы уступили место циничным историям из жизни его знакомых.

— ...и представь себе, моя дорогая, — говорил он, с насмешливым, неприятным блеском в глазах, — эта провинциальная недотрога, выданная замуж за старого графа, вообразила, что брак — это обмен любезностями за чашкой чая. А когда бедняга попытался исполнить супружеский долг, она подняла такой крик, что сбежалась вся прислуга! Ха! Пришлось бедняге графу, объяснять ей... основы анатомии супружеской жизни. Думаю, урок пошел впрок.

Я чувствовала, как горит все мое лицо. Я уставилась на изящный узор на своем фарфоровом блюдце, желая провалиться сквозь землю. Его цинизм и похабство заставляли меня сжиматься внутри от стыда и отвращения.

— Луи, умоляю тебя, — тихо, но настойчиво произнесла я, — эти темы... они неприличны. Давай поговорим о чем-то другом.

— О, полно тебе, моя невинная голубка! — он отмахнулся от моих слов с пренебрежительной легкостью, наливая себе еще вина. Его движения уже потеряли прежнюю точность. — Взрослые люди не должны стесняться естественных вещей. Напротив, следует уметь наслаждаться жизнью во всех ее... проявлениях. — Его взгляд, влажный и пристальный, скользнул по моему лицу, затем опустился ниже, и мне захотелось закутаться в свою накидку. — Твое смущение, должен признаться, действует на меня возбуждающе. В нем есть особая прелесть.