Беглянка для аристократа: новая жизнь в Париже

Глава 11: Ты играешь не с тем огнем

На протяжении недели я возвращала все его подарки, которые он передавал через посыльных. Среди них были и брошь-клетка, дорогое колье и огромные букеты цветов с письмами, содержащими смесь извинений, объяснений и обвинений.

Мы с Софи погрузились в работу с удвоенной энергией. В театре как раз готовилась новая постановка — комедия положений, требующая быстрых переодеваний и ярких, запоминающихся костюмов. Наша костюмерная превратилась в настоящую мастерскую: повсюду лежали ткани, нитки, эскизы. В воздухе витали ароматы свежего сукна, красок для ткани и крепкого кофе, создавая особую атмосферу. Этот творческий хаос был моим лучшим лекарством от разбитого сердца. Здесь, среди знакомых вещей и дружеских лиц, я могла дышать полной грудью.

Именно в один из таких дней, когда я, закусив губу, пыталась подшить подол на платье главной героини, дверь в костюмерную с грохотом распахнулась. Резкий звук заставил меня вздрогнуть и уколоть палец. Капля крови выступила на светлой коже, и я с досадой прижала ранку, поднимая глаза.

На пороге, залитый светом из коридора, стоял он. Луи де Вальмон. Он был безупречен, как всегда — темный костюм и трость в руке. Но его присутствие ворвалось в наше уютное царство, как ледяной сквозняк.

— Наконец-то я нашел тебя, Мари, — произнес он, и его голос, холодный и ровный, резанул слух после наших оживленных споров и смеха. — Ты мастерски устраиваешь эти детские игры в прятки.

Он сделал несколько шагов внутрь, и его взгляд, медленный и оценивающий, скользнул по комнате. Он смотрел на развешанные костюмы, как на тряпки, на стопки тканей — как на хлам. Его взгляд упал на Пьера, который при его появлении замер в центре комнаты, держа в руках цепи для спектакля и бутафорское оружие. В глазах Луи мелькнуло искреннее презрение.

— Месье де Вальмон, — выговорила я, вставая и стараясь скрыть дрожь в коленях. Я вытерла окровавленный палец о подол фартука. — Вы не должны были приходить сюда. Это рабочее помещение.

— Рабочее? — он усмехнулся, и эта усмешка прозвучала оскорбительно громко. — Это похоже на лавку старьевщика. И ты предпочитаешь проводить время здесь, в обществе этих… бездарных лицедеев, вместо того чтобы принимать ухаживания джентльмена?

Мое сердце сжалось от ярости к Луи.

— Луи, уйдите, пожалуйста, — сказала я, и мой голос прозвучал резче, чем я планировала. — У нас скоро репетиция, нам нужно работать.

— Твоя «работа» может подождать, — отрезал он, приближаясь ко мне. От него пахло морозным воздухом и дорогим табаком, и этот запах теперь вызывал у меня тошноту. — Нам нужно обсудить твое недопустимое поведение. Ты игнорируешь мои письма, возвращаешь подарки. Это верх неприличия, Мари.

Я отступила к столу, оперлась о него руками, чувствуя под пальцами шероховатость дерева. Эта твердая поверхность придавала мне уверенности.

— Нам нечего обсуждать. Все было сказано в вашем особняке. И я могу повторить все здесь.

— О, как ты ошибаешься, — он стоял теперь совсем близко, и я видела холодные искорки в его глазах. — Ты не понимаешь, в какую игру играешь. Эта конура, это… рукоделие? Ты действительно считаешь это достойным занятием для себя? Ты не хочешь улучшить свое положение?

В тот миг во мне что-то перегорело. Страх испарился, уступив место спокойной, холодной решимости.

— Это не «рукоделие», Луи, — сказала я, глядя ему прямо в глаза. — Это искусство. Это большая и сложная работа. Когда я вижу, как на сцене, под светом софитов, оживают персонажи в костюмах, в которые мы с Софи вложили душу, когда слышу, как зал взрывается аплодисментами, я знаю — я на своем месте. Я чувствую себя частью чего-то важного, огромного. Это моя жизнь, и она меня полностью устраивает.

Луи замер, изучая мое лицо с таким выражением, будто видел его впервые. Затем его губы растянулись в той самой ядовитой, снисходительной улыбке, от которой у меня по спине бежали мурашки.

— Милое дитя, — произнес он с притворной мягкостью. — Какие трогательные и наивные слова. Но все что ты говоришь — это ребяческие игры, которые пора оставить. Я могу дать тебе гораздо больше, всё, что ты захочешь.

В этот самый момент в дверь костюмерной заглянул молодой актер Анри.

— Мари, извини, не подскажешь, где…

Его взгляд на секунду встретился с моим — быстрый, полный беспокойства и поддержки. Этого мимолетного взгляда оказалось достаточно чтобы вновь вывести Луи из равновесия.

Луи резко развернулся к нему, и его лицо исказила маска чистого, неприкрытого гнева.

— У тебя нет своего дела, бездарность? — его голос громыхнул, заставляя задрожать стекла в шкафу. — Уходи!

Анри, побледнев, мгновенно скрылся. Я стояла, онемев, сжимая кулаки, чтобы они не дрожали, чувствуя, как жгучие слезы позора подступают к глазам. И в этой звенящей, унизительной тишине раздался новый голос — спокойный, глубокий и невероятно властный.

— Месье де Вальмон, если не ошибаюсь?

Из-за двери показался месье Бонар, наш директор, за ним стоял Жак и Анри. Он был в своем обычном строгом костюме, и держался с королевской осанкой. Он вошел и встал между мной и Луи, и его мощная фигура сразу изменила баланс сил в комнате.

— Вы позволите сделать вам одно маленькое замечание? — продолжил месье Бонар, и его бархатный бас, привычный заполнять зал без микрофона, звучал почти отечески. — В этом помещении мы не кричим на наших сотрудников. Особенно на тех, чьи золотые руки одевают весь театр. Без Мари и Софи ваши любимые актрисы щеголяли бы на сцене в мешках из-под картошки. Так что, будьте так добры, следите за тоном.

Луи, ошеломленный таким наглым вмешательством, на секунду потерял дар речи. Его взгляд метнулся от месье Бонара к Жаку, который, который зашел в костюмерную вслед за месье Бонаром, за ними потянулись другие актеры и работники театра.

Луи оказался в окружении. Не враждебном, но абсолютно сплоченном. Эти люди, которых он с легкостью назвал бы «челядью», смотрели на него не со страхом, а с молчаливым, твердым укором. Они защищали свою. И это зрелище было столь непривычным для Луи, что его гнев на мгновение сменился чистым недоумением.