Беглянка для аристократа: новая жизнь в Париже

Глава 13: Звёздный час костюмерши.

Утро в театре «Одеон» началось с того призрачного затишья, которое обычно предшествует буре. Я пришла пораньше, чтобы закончить чинить бархатный плащ Сирано — накануне вечером во время репетиции он зацепился за гвоздь и порвался по шву. Воздух в костюмерной был прохладным и пыльным, я наслаждалась тишиной, уютно устроившись на своем рабочем стуле с иголкой и нитками.

Тишину нарушил Пьер, наш суфлёр. Он ворвался в костюмерную, словно метеорит, с выражением неподдельного ужаса на лице.

— Его нет! Пропал! Словно испарился! — выпалил он, задыхаясь.

— Кто? — подняла я глаза от плаща.

— Бонар! Месье Бонар! Не ночевал дома! Жена в истерике! Премьера послезавтра, а наш директор исчез!

Моё сердце ёкнуло. Но это была лишь первая ласточка. Дверь снова распахнулась, и в костюмерную, пошатываясь, вошел помощник директора и наш главный режиссер Антуан. От него за версту пахло перегаром. Он был бледен, его руки дрожали.

— Где все? — прохрипел он, безумно озираясь. — Репетиция… надо начинать репетицию…

Он сделал несколько неуверенных шагов в нашем направлении, споткнулся о ящик с реквизитом и рухнул на пол, где почти мгновенно заснул богатырским сном. Его храп эхом разнёсся по комнате. Мы с Пьером решили перенести пьяного Антуана в суфлерскую будку чтобы он там смог отоспаться. Возвращаясь обратно, я шла через зрительный зал и заметила, как стремительно нарастал хаос. За сценой начали собираться актёры. Первой появилась актриса, игравшая буфетчицу — молодая, робкая девушка. Увидев спящего Антуана и паникующего Пьера, она тут же расплакалась. Затем пришёл помощник плотника и с порога заявил, что без указаний Бонара он не может закончить декорации для третьего акта, потому что «не ясен художественный замысел». Актёры, оставшись без руководства, столпились на сцене, переходя от растерянного шёпота к громким спорам о том, что же делать.

И вот, в самый пик этого вавилонского столпотворения, появилась Она. Жюльетт Буше вошла в зал с таким видом, будто она — единственный взрослый человек в этом детском саду. Её взгляд скользнул по спящему в суфлерской будке Антуану, по плачущей статистке, по спорящим актёрам, и на её лице застыла маска ледяного презрения.

— Что за цирк? — её голос, холодный и резкий, разрезал гул голосов. Все замолкли. — Где Бонар? Где режиссёр? Или мы теперь будем репетировать под руководством суфлёра?

— Мадемуазель Жюльетт, — попытался вступиться Пьер, — месье Бонар отсутствует по неизвестным причинам, мы пытаемся…

— Я вижу, что вы пытаетесь, — перебила она его. — Вы пытаетесь устроить здесь балаган. Я — прима «Одеона». Я не намерена участвовать в этом фарсе. Репетиция отменяется. Пусть Бонар сам разбирается со своими проблемами.

Она развернулась, собираясь уйти, и её взгляд упал на меня, стоящую внизу в зрительном зале и все еще держащую в руках порванный плащ. В её глазах вспыхнула насмешка.

— А, мадемуазель Деверо. Вы … вы затеяли здесь уборку? Продолжайте. Это, пожалуй, единственное полезное дело, которое сегодня можно здесь сделать.

Что-то во мне щёлкнуло. Я наблюдала за этой катастрофой со стороны, как зритель в партере. Я видела, как рушится всё, во что мы с Софи вложили столько сил. Я видела растерянность в глазах актёров и торжествующую злобу в глазах Жюльетт. И это зрелище было невыносимым.

Я не сказала ни слова, просто прошла по проходу между рядами кресел и поднялась на сцену. Мои шаги отдавались гулко в наступившей тишине. Я прошла мимо ошеломлённой Жюльетт и встала в центре сцены, лицом к растерянной труппе.

— Репетиция не отменяется, — сказала я. Голос мой звучал тихо, но удивительно чётко. — Вы с Месье Бонаром уже несколько раз репетировали этот спектакль. Мы не можем его подвести.

Жюльетт фыркнула.

— О, боже! К нам опять пришла командовать костюмерша! И что ты собираешься делать?

Я повернулась к ней.

— Если вы не хотите работать, мадемуазель Буше, мы найдём вам замену. — Я посмотрела на нее, потом перевела взгляд на актёров. — Я знаю все ваши реплики. Я знаю все мизансцены. Я буду играть Роксану сегодня во время репетиции.

На сцене повисла такая тишина, что было слышно, как за стенами театра проезжает телега по мостовой. Жюльетт побледнела от ярости.

— Ты? Ты?! — она задохнулась от возмущения. — Это уже слишком!

— Жюльетт, либо вы с нами, либо уйдите со сцены, — раздался спокойный голос старого актёра, игравшего Сирано. Он смотрел на меня с одобрением.

Жюльетт смерила меня убийственным взглядом, резко развернулась и с грохотом захлопнула дверь. Её уход словно снял какое-то напряжение. Я выдохнула и обвела взглядом труппу.

— Итак… Декорации? — я кивнула помощнику столяра. — Жак в мастерской, он поможет. Скажите, что это срочно. А мы… мы начинаем с монолога у балкона.

И пошло-поехало. Я уже не думала, правильно ли я делаю. Я просто делала. Показывала, как нужно стоять, подсказывала реплики, когда память подводила актёров. Я была и режиссёром, и суфлёром, и актрисой. И постепенно хаос отступил. Сцена ожила. Спектакль задышал.

Когда мы доиграли до финала, я стояла в центре сцены, слушая тишину. А потом её разорвали аплодисменты. Это аплодировали мне актёры. Я покраснела, смущенно улыбаясь.

Вечером, уходя из театра, Софи обняла меня.

— Ты сегодня была не костюмершей, — прошептала она. — Ты была директором театра. Я горжусь тобой.

Я шла домой, сжимая в руке деревянную звёздочку. Город сиял огнями. «Может, это и правда знак?» — подумала я. Может это просто намёк. Намёк на то, что твоё место там, где ты сама решишь его занять. Даже если это место — в центре сцены, под светом софитов.

На следующее утро тайна исчезновения месье Бонара и плачевного состояния месье Антуана раскрылась с пикантными подробностями. Оказалось, накануне наш уважаемый директор и его бесстрашный помощник, празднуя удачное (как им казалось) завершение подготовок к премьере, решили заглянуть в одно из тех заведений за пределами бульвара Тампиль, о которых приличные дамы говорят только шёпотом и с опаской. Месье Бонар, не рассчитав своих сил в компании очаровательных куртизанок, был найден спящим богатырским сном прямо в одном из будуаров, облачённый лишь в парик и невинно улыбался. Месье Антуан, проявив чуть больше самообладания, всё же добрался до театра, но дух прошедшей ночи и, скажем прямо, не самого качественного шампанского, настигли его прямо в стенах «Одеона». Когда Бонар, бледный и раскаявшийся, появился в театре следующим днём, он лишь тяжело вздохнул, услышав о моем вчерашнем подвиге, и пробормотал: «Мадемуазель Мари, похоже, вы единственный ответственный человек в этой труппе который может взять ситуацию под контроль». А я просто улыбнулась, поправила свою деревянную звёздочку и подумала, что иногда от «просто костюмерши» зависит гораздо больше, чем от директора, пустившегося во все тяжкие.