Беглянка для аристократа: новая жизнь в Париже

Глава 17: Ядовитый комплимент

Он появился в театре бесшумно, как тень, и его взгляд обжег меня ещё до того, как я его увидела. Луи де Вальмон пришёл не за искусством — он пришёл за мной. Его оружием была не ярость, а ледяная насмешка, и он пришел чтобы уничтожить мою новую жизнь.

Тишина в зрительном зале перед началом репетиции была звенящей, насыщенной тем особым напряжением, которое всегда витает в воздухе накануне премьеры. Сцена, освещенная лишь рабочими прожекторами, казалась беззащитной и голой, словно ожидая, когда её оденут в декорации и наполнят жизнью.

Я стояла в кулисах, с момента бала в Версале прошло две недели и жизнь театра вошла в прежнее русло, каждый день проходили репетиции и я теперь не только занималась костюмами, но и помогала на репетициях нашему директору и режиссеру месье Бонару когда его помощник месье Антуан отсутствовал.

Из зала доносился приглушенный гул голосов — актеры собирались в партере, перешептываясь, пробуя на ходу реплики. Я машинально скользнула взглядом по темным рядам кресел, выхватывая знакомые силуэты. И замерла.

В проходе между рядами, освещенный лучом света из-за портьеры, стоял он. Луи де Вальмон. Он был одет не по-театральному нарядно — в темный, строгий сюртук, словно зашел на минутку по неотложному делу. Его поза была непринужденной, но я узнала эту властную осанку, этот медленный, оценивающий взгляд, скользящий по залу с видом хозяина, инспектирующего свои владения. В его присутствии даже воздух становился гуще и холоднее.

Сердце сделало в груди болезненный кувырок, заставив дыхание перехватить. Что ему здесь нужно? Он всегда с пренебрежением отзывался о «богемном болоте», как он называл театр, считая его местом для неудачников и пустомель.

— Мари? Ты в порядке? Ты белая, как полотно! — обеспокоенно прошептала Софи, схватив меня за локоть.
— Луи, — выдохнула я, едва шевеля губами. — В третьем ряду. Справа.

Софи резко повернулась, её глаза, пытаясь разглядеть фигуру в полутьме, сузились до щелочек.
— Ну конечно, явился, словно чёрт из табакерки. Уверена, что его сюда никто не звал. Что же ему тут надо? — её шепот прозвучал ядовито.

Я не успела ответить. Появился месье Бонар, запыхавшись он занял место режиссера в первом ряду партера и хлопнул в ладоши.
— Тишина в зале! Репетиция начинается! Занимайте места!

Свет в зале погас, поглотив ненавистный силуэт. На сцене зажглись софиты, выхватывая из полумрака фигуры актёров. Но я уже не могла сосредоточиться. Я чувствовала его присутствие за спиной, как ледяной сквозняк. Каждый нерв был натянут струной, ожидая удара.

Репетиция набирала обороты. Актеры входили в раж, не обращая внимание на зрителя в зале. Звучали страстные монологи, звенели шпаги. И вот настал её выход. Жульетт Буше, наша прима, появилась на сцене в костюме Роксаны — ярком платье цвета рассвета, которое мы с Софи расшивали неделю. И она играла… удивительно. Не просто хорошо, а с какой-то новой, показной, почти агрессивной страстью. Она бросала томные взгляды не в зал вообще, а в одну конкретную точку в партере. Её голос, обычно холодный и техничный, теперь дрожал нарочитой чувственностью.

И тогда меня осенило. Она знала. Она знала, что он здесь. Играла для него. И он, сидя в темноте, несомненно, ловил каждый её взгляд, каждую интонацию, каждый жест её изящных рук.

Когда сцена закончилась и свет в зале снова зажёгся, в наступившей тишине раздались негромкие, но уверенные, ритмичные аплодисменты. Это аплодировал один человек — Луи. Он встал со своего места и медленно, не спеша, с театральной небрежностью, направился к сцене.

Все замерли. Актёры, сбитые с толку этими одиночными овациями, переглядывались. Месье Бонар нахмурился, его бровь поползла вверх. Воздух наполнился недоумением, похоже месье Бонар до этого и не замечал что в зале еще кто-то был.

Луи подошёл к самому краю сцены, его взгляд был прикован к сияющей Жульетт.
— Мадемуазель Буше, — его голос, бархатный и властный, заполнил всё пространство, словно он был хозяином этого зала. — Позвольте выразить моё восхищение. Редко когда приходится видеть такое слияние безупречного таланта и… подлинной, животрепещущей чувственности. Вы заставляете зрителя забыть, что это всего лишь сцена.

Жульетт сделала реверанс, на её лице играла скромная, но безмерно торжествующая улыбка. Она ловила каждый звук, исходящий из его уст, как манну небесную.
— Вы очень добры, месье Луи. Я всего лишь слуга искусства и стараюсь быть проводником авторского замысла, — она произнесла это с такой сладкой напыщенностью, что у меня свело скулы.

— Скромность — драгоценная оправа для истинного таланта, — с той же сладкой, ядовитой улыбкой парировал Луи. Затем его рука, белая и ухоженная, скользнула во внутренний карман сюртука и извлекла небольшую, но явно дорогую шкатулку из черного дерева с серебряной инкрустацией. — А истинный алмаз, как известно, требует достойной оправы. Позвольте преподнести вам этот скромный дар как знак моего искреннего преклонения перед вашим искусством.

Он щелкнул застежкой. В бархатном ложе, под всполохом бликов, лежала брошь — миниатюрное, кричащее богатством произведение ювелирного искусства: золотая лира, каждая струна которой была выложена мелкими сапфирами. Она была ослепительной, вульгарной и идеально соответствовала безвкусному шику Жульетт.

В зале повисло изумленное молчание. Дарить такие подарки актрисе посреди рабочей репетиции — это было неслыханно, демонстративно, почти оскорбительно по отношению к остальным. Жульетт, алая от удовольствия, протянула руку, её пальцы заметно дрожали, когда она брала шкатулку.
— Месье де Вальмон… Я… я не знаю, что сказать… Вы очень щедры!

— Подарки должны соответствовать вашей красоте и таланту, — с легким, изящным поклоном ответил Луи, целуя кончики её пальцев.

И вот тогда, словно случайно, его взгляд медленно, не спеша, скользнул от сияющей Жульетт в сторону кулис. Он остановился на мне. В его глазах не было ни удивления, ни злости — лишь хищная насмешка. Он знал, что я здесь. Он ждал этого момента. Всё это представление было разыграно для меня.