Беглянка для аристократа: новая жизнь в Париже

Глава 20: Новая глава: Виноградники в Бордо.

После ухода Жульетт в «Одеоне» воцарилась удивительная атмосфера — словно после долгой грозы наконец выглянуло солнце. Атмосфера, прежде наполненная духом интриг и напряжения, теперь была свежей и легкой. Репетиции теперь проходили без внезапных слёз, капризов и громких скандалов. Актёры улыбались друг другу, весело шутили во время перерывов и подсказывая текст, если кто-то забывал. Театр превратился в большую, шумную и по-настоящему дружную семью.

Даже месье Бонар, наш вечно беспокоящийся директор, будто помолодел душой. Он реже хватал себя за сердце в драматических приступах и теперь с энтузиазмом, которого мы давно в нём не видели, обсуждал планы на новый сезон, размахивая руками и восклицая:

— Коллеги, мы должны поставить нечто грандиозное! Нечто, что затмит все наши прошлые успехи! «Одеон» должен сиять, как настоящая жемчужина!

Свой отъезд Жульетт официально преподнесла как «блестящий карьерный рост». На прощальном ужине, устроенном больше из вежливости, она появилась в своём лучшем платье, с высоко поднятой головой и нарисованной улыбкой.

— Друзья! — пафосно заявила она, поднимая бокал. — Меня, наконец, оценили по достоинству! Меня ждут главные роли в одном из самых престижных театров Марселя! Провинция жаждет настоящего искусства, и я не могу отказать ей!

Гости вежливо аплодировали. Мы с Софи переглянулись. В её глазах я прочитала то же сомнение, что было и у меня.

Правда, как это часто бывает, не замедлила выплыть наружу. Спустя месяц к нам заглянул заезжий театральный критик, и за чашкой кофе в буфете он невольно проговорился.

— А ваша бывшая прима, Жульетт Буше, теперь играет отнюдь не в Марселе, — сообщил он, — а в небольшом, заштатном театре где-то под Руаном. И играет, между нами, отнюдь не юных героинь, а роли зрелых дам, а то и вовсе комичных старух.

Когда он ушёл, мы с Софи молча допивали кофе.

— Ну что ж, — философски заметила Софи, отодвигая пустую чашку. — Каждой актрисе — своё амплуа. Видимо, её истинное призвание — харАктерные роли. Очень… харАктерные.

Я не стала злорадствовать. В её падении была своя, горькая правда. Но это была уже не моя история. Моя жизнь была здесь, в моей уютной костюмерной. Здесь, среди друзей, я обрела свой настоящий дом.

Однажды утром, когда я зашивала подкладку на потрёпанном камзоле Фигаро, в дверь постучали. Стук был чётким, деловым, не похожим на привычные дружеские постукивания актёров.

— Войдите, — отозвалась я, не отрываясь от работы.

На пороге стоял знакомый нотариус, которому пару месяцев назад я показывала долговую расписку на виноградники в Бордо. Он стоял в дорогом сюртуке, с кожаным портфелем в руках.

— Мадемуазель Мари, рад вас приветствовать — вежливо, но холодно поздоровался он.

— Доброе утро, месье Лебрен, — ответила я, с опаской глядя на него. Неожиданные визиты редко сулили что-то хорошее. Сердце забилось тревожно.

Он положил свой портфель на мой рабочий стол, заставленный катушками ниток и лоскутами, и щёлкнул замками. Моё сердце ёкнуло. Месье Лебрен с деловым видом извлёк из портфеля несколько официальных бумаг с печатями и… ту самую расписку.

— Мадемуазель Деверо, — начал месье Лебрен, бережно разглаживая расписку на столе рядом с лоскутами бархата и шёлковыми нитями. — Прежде чем перейти к сути, позвольте задать вам несколько вопросов. Это стандартная процедура. Вы абсолютно уверены, что это тот самый документ, который вы нашли в подкладке старинного камзола?

— Да, совершенно точно, — кивнула я, с беспокойством глядя на пожелтевшую бумагу. — Он был зашит в подкладке. Я вам уже рассказывала как купила камзол в антикварном магазине и нашла эту расписку когда чинила его.

Нотариус внимательно посмотрел на меня через очки, его взгляд был проницательным, но не враждебным.

— Понимаете, в моей практике подобные находки — не редкость. Но в девяноста девяти случаях из ста это либо подделка, либо документ, не имеющий юридической силы в силу давности лет или ошибок в оформлении. Когда вы принесли ко мне эту расписку, я отнесся к ней с изрядной долей скепсиса. — Он указал на аккуратные строки, выведенные коричневыми чернилами. — Однако экспертиза показала удивительные вещи. Бумага и чернила соответствуют указанному периоду. Печать герцога д'Эврё подлинна. Но главное — сама формулировка.

Он протер стекла очков, давая мне время осознать его слова.

— Это долговая расписка на предъявителя, что было редкостью даже в те времена. Фраза «предъявителю сего документа» делает её уникальной. Она словно ждала своего часа, своего предъявителя. И этим предъявителем оказались вы.

Я слушала, затаив дыхание, не в силах вымолвить ни слова. Мои пальцы машинально потянулись к знакомым лоскутам на столе, ища утешения в их привычной текстуре.

— Род герцога д'Эврё пресёкся в прошлом веке, — продолжал мэтр Леру, его голос звучал теперь почти торжественно. — Плантация «Кло-де-Люмьер» все эти годы числилась как выморочное имущество. У государства не было юридических оснований ей распорядиться, а других наследников не нашлось. Ваша расписка — единственный документ, подтверждающий чьё-либо право на эту землю. Закон есть закон. После уплаты небольшой пошлины и оформления документов, виноградники в Бордо переходят в вашу полную собственность.

Казалось, он и сам был поражён этим поворотом судьбы.

Я почувствовала, как у меня подкашиваются ноги, и опустилась на ближайший стул.

— Простите, что? Расписка действительна? — переспросила я, не веря своим ушам. — И теперь виноградники могут стать моими по закону?

—Да, — согласился нотариус, и в уголках его глаз появились лучики морщинок, похожие на улыбку. — Ведь юридически это — долговая расписка на предъявителя. И она составлена с соблюдением всех формальностей, действовавших в то время. Род герцога де д'Эврё, выдававшего эту расписку, пресёкся, не оставив прямых наследников. Земля, на которой расположена плантация «Кло-де-Люмьер» в Бордо, все эти годы числилась за государством как бесхозная, но на неё, что удивительно, не было других претендентов. Как я уже сказал ранее, ваша расписка — единственный законный документ, подтверждающий право владения.