Бегство не отступление, или не дождетесь не вернусь!

Глава 17

Вечер после приёма опустился на поместье Аристон. Не величественно, не поэтично — а так, как опускается крышка на котёл с перекипевшим супом: медленно, неотвратимо и с ощущением, что кто-то сейчас будет отмывать плиту.

Этим «кем-то» я быть не собиралась. Я лежала в своих покоях, закутавшись в покрывало, как начинка в блинчик, и смотрела на поднос с булочками с выражением глубочайшего удовлетворения. Булочки, к слову, были божественны. Фенечка расстаралась — свинина с имбирём, зелёный лук, тонкое тесто, которое таяло на языке, оставляя послевкусие абсолютного, ничем не замутнённого счастья.

«Ты ешь уже пятую», — заметил Глюк с той особой интонацией, в которой смешивались зависть, осуждение и гастрономический интерес.

— Шестую, — поправила я, отправляя в рот очередной кусочек. — И не собираюсь останавливаться. Я, между прочим, сегодня провернула операцию по унижению брата, не выходя из комнаты. Имею право на углеводный триумф.

«Углеводный триумф, — повторил он задумчиво. — Звучит как название блюда в дорогом ресторане. «Углеводный триумф с имбирём и зелёным луком». Подаётся с чаем из белой хризантемы и чувством глубокого морального превосходства».

Я фыркнула, едва не подавившись. Вот за что я ценила Глюка — за умение облечь любую ситуацию в форму абсурдного меню. Наверное, в прошлой жизни он был поваром. Или голодным духом. Или голодным духом повара. В этом мире и не такое бывает.

— Фенечка, — позвала я, прожевав, — давай ещё раз. В подробностях. С выражением. С жестами. Хочу прочувствовать момент, когда мой драгоценный братец осознал, что его триумф превратился в... э-э-э...

«В представление для взрослых, которое он не заказывал», — подсказал Глюк.

— В незабываемый вечер, — дипломатично закончила я.

Фенька, стоявшая у двери с подносом в руках (она всегда стояла с чем-то в руках — кажется, у неё была врождённая способность материализовывать чайники из воздуха), чуть заметно улыбнулась. За этот месяц она привыкла к моим... особенностям. К тому, что я разговариваю сама с собой (на самом деле с Глюком, но ей об этом знать не обязательно). К тому, что я могу смеяться в голос над докладом о чужом унижении. К тому, что я называю её то Фенькой, то Феечкой, то «моя драгоценная тень» — в зависимости от настроения и количества съеденных булочек.

— С какого момента прикажете начать, госпожа? — спросила она, ставя поднос на столик и поправляя складку на рукаве. — С того, как господин Маркус подавился вином, или с того, как глава клана Лянь облил свою супругу?

Я села прямее, чувствуя, как внутри просыпается азарт.

— С вина. Определённо с вина. Маркус, который давится вином, — это классика. Это надо увековечить в веках. Представь: через тысячу лет археологи найдут фреску с этим моментом и будут гадать, что за ритуал изображён. «Древний обряд захлёбывания наследника». Войдёт в учебники.

Фенька позволила себе короткий смешок — редкое явление, сравнимое с цветением бамбука раз в сто лет. Я мысленно поставила себе галочку: «растопила лёд ещё на миллиметр». К концу года, глядишь, она начнёт шутить в ответ. К концу десятилетия — возможно, даже ржать в голос.

— Итак, — начала она, и её голос приобрёл те особые, тягучие интонации, с какими опытные сказительницы на рынках рассказывают истории о призраках и потерянных сокровищах, — ваш батюшка только что закончил тост. «Я горжусь своим сыном», — произнёс он, и в зале повисла та особенная тишина, какая бывает, когда все ждут, что наследник сейчас заплачет от умиления. Господин Маркус поднёс бокал к губам. Рука его, как мне показалось, чуть дрожала — то ли от волнения, то ли от недоверия к отцовской похвале. И в этот самый момент...

Она сделала драматическую паузу. Я подалась вперёд, забыв о булочке.

— ...двери распахнулись, и вошли они.

«Та-дам! — мысленно провозгласил Глюк. — Выход звезды! Свет софитов! Аплодисменты! Полуобнажённые мужчины, блестящие от масла, вплывают в зал, и где-то на небесах один особо циничный бог ставит галочку напротив пункта «испортить наследнику вечер»».

— Господин Маркус, — продолжила Фенька, — замер. Бокал в его руке дрогнул, и вино — красное, густое, урожая позапрошлого года, между прочим, — выплеснулось прямо на его парадный рукав. Он этого даже не заметил. Он смотрел на танцовщиков с выражением лица, которое я могу описать только как «человек, увидевший призрака своей покойной тётушки, но призрак почему-то полуголый и извивается».

Я заржала. Честное слово, заржала в голос, откинувшись на подушки и едва не опрокинув чайник. Фенька, сохраняя невозмутимость (потрясающая выдержка, я бы уже лежала под столом), продолжила:

— Один из танцовщиков — тот, что с длинными волосами и в шароварах с золотым шитьём, — направился прямо к вашему брату. Он двигался... э-э-э... как бы это сказать...

«Как змея, проглотившая палку и пытающаяся её переварить, но при этом флиртующая с окружающими», — подсказал Глюк.

— С необычайной грацией, — дипломатично закончила Фенька. — Он остановился перед господином Маркусом и начал танец, который я, пожалуй, не рискну описывать в подробностях. Скажу лишь, что некоторые гости поспешили прикрыть глаза своим незамужним дочерям. А некоторые — наоборот, подались вперёд с выражением живейшего интереса.

— Госпожа Хуан? — уточнила я, вспоминая старую сплетницу, у которой было три дочери и ни одного стыда.

— Госпожа Хуан смотрела, не отрываясь, — подтвердила Фенька. — Её младшая дочь хихикала в веер. Старшая делала вид, что возмущена, но при этом ни разу не отвела взгляда. Средняя, кажется, делала ставки с соседом по столу — я не уверена, но подозреваю, что на то, как долго господин Маркус продержится, прежде чем сорваться.

— И сколько она поставила?

— Судя по выражению её лица, когда ваш брат закричал, — она выиграла.

Я снова заржала. Глюк внутри меня издавал звуки, похожие на ментальное улюлюканье.

«Вот это я понимаю — деловая женщина! — восхитился он. — Надо будет взять её в гильдию. У неё талант к азартным играм и отличное чутьё на чужой позор».