Бегство не отступление, или не дождетесь не вернусь!

Глава 29

Коридор, ведущий в спальню, был длинным, тускло освещённым и, казалось, бесконечным. Я шла по нему, и каждый мой шаг отдавался в тишине гулким эхом, словно само поместье спрашивало меня: «Ты уверена? Ты действительно собираешься это сделать?» Я не отвечала — ни поместью, ни Глюку, который, к моему удивлению, молчал. Возможно, он чувствовал, что сейчас не время для шуток. Возможно, он просто доедал последнее пирожное, мысленно смакуя каждый кусочек. В любом случае, я была благодарна ему за это молчание.

Слуги, попавшиеся мне навстречу, опускали глаза и кланялись особенно низко. Они знали, куда я иду. Все в поместье знали. Брачная ночь — это тот момент, который обычно сопровождается шутками, намёками и плохо скрываемым любопытством. Но сегодня никто не шутил. То ли потому, что мой отец разогнал всех слишком весёлых слуг ещё до начала церемонии. То ли потому, что никто не верил, что этот брак может быть счастливым. То ли потому, что все боялись меня — новой меня, которая за последние месяцы превратилась из «бедной госпожи Лин» в нечто гораздо более опасное.

Я остановилась у двери спальни и положила руку на деревянную панель. Сердце билось где-то в горле — быстро, неровно, с перебоями. Я сделала глубокий вдох, потом ещё один. Потом поправила рукав — тот самый жест, который уже стал моим собственным, — и толкнула дверь.

Спальня была именно такой, какой я её представляла: красные шторы, красные свечи, красное покрывало на постели. Символы удачи, плодородия и всего того, что полагается желать молодожёнам. На низком столике у кровати стояли две чаши с рисовым вином — Нюйэрхун, то самое, которое родители закапывают в землю при рождении дочери и откапывают в день её свадьбы. Двадцать два года это вино ждало своего часа. И вот этот час настал.

Лян Шэн стоял у окна, глядя в темноту за стеклом. Когда я вошла, он обернулся — медленно, спокойно, без лишней суеты. Его лицо, подсвеченное мягким светом свечей, было всё таким же спокойным, но я заметила лёгкое напряжение в уголках губ. Он тоже волновался. Просто не показывал этого.

— Госпожа Мейлин, — произнёс он, чуть склонив голову. — Я рад, что вы пришли.

«Куда бы я делась? — хотелось ответить мне. — Это моя свадьба. Моя брачная ночь. И мой план, который я вынашивала несколько месяцев. Конечно, я пришла». Но вместо этого я просто кивнула и изобразила слабую, усталую улыбку — ту самую, которой я одаривала Линь Хуа, когда та заходила «проведать» сломленную госпожу.

— Добрый вечер, господин Лян, — ответила я. — Или... теперь уже просто Шэн?

— Как вам удобнее, — он чуть пожал плечами. — Мы ведь теперь семья. Формально.

Это «формально» повисло в воздухе между нами, как невысказанный вопрос. Что мы друг другу? Муж и жена по документам? Союзники поневоле? Или что-то большее? Я не знала ответа. И, судя по его глазам, он тоже.

Несколько секунд мы просто стояли и смотрели друг на друга. Свечи тихо потрескивали. За окном шумел ветер. Где-то вдалеке слышались последние отзвуки петард — запоздалые, редкие, как прощальные хлопки.

— Госпожа Мейлин, — начал он, и его голос звучал так же ровно, как всегда, но в нём появилась какая-то новая нота — осторожная, почти нежная, — я хочу повторить то, что говорил вам раньше. Всё, что я обещал, остаётся в силе. Я не буду требовать от вас ничего, что вы не захотите дать сами. Если вы не готовы... если вы хотите подождать... если вы вообще не хотите... я пойму.

Он замолчал, и в этом молчании было столько достоинства, что у меня на секунду перехватило дыхание. Он действительно это серьёзно. Он действительно готов ждать. Или вообще никогда не прикасаться ко мне, если я того не захочу. Он дал слово — и держит его, даже сейчас, в первую брачную ночь, когда любой другой мужчина на его месте уже давно бы...

Я оборвала эту мысль. Нельзя думать о нём как о человеке. Он — инструмент. Средство достижения цели. Последний шаг к свободе.

— Спасибо, — произнесла я, и мой голос звучал почти так же ровно, как его. Почти. — Я ценю это. Но... я готова. Это наша брачная ночь. Так должно быть.

Он посмотрел на меня долгим взглядом. В его глазах мелькнуло сомнение — может быть, он почувствовал что-то, какую-то фальшь в моём голосе, какую-то неровность в интонации. Но он ничего не сказал. Просто кивнул. Просто принял.

Я подошла к столику, где стояли две чаши. Моя — с чистым рисовым вином, янтарным, пахнущим сладостью и временем. Его — с тем же вином, но с добавлением зелья, которое Фенька приготовила в гильдии. Зелье не имело ни вкуса, ни запаха — оно растворялось в вине без следа, как сахар в горячем чае. Через несколько минут после того, как он выпьет, его взгляд затуманится, тело расслабится, и он погрузится в глубокий сон без сновидений. А когда проснётся — ничего не вспомнит.

— Традиция, — сказала я, протягивая ему чашу. — Нюйэрхун. Мои родители закопали его, когда я родилась. Сегодня ему двадцать два года. Говорят, это вино приносит удачу.

Он взял чашу. Посмотрел на вино — жёлтое, прозрачное, переливающееся в свете свечей. Посмотрел на меня. И в его взгляде было что-то, от чего у меня внутри всё сжалось. Доверие. Он доверял мне. Он не проверял вино, не принюхивался, не искал подвоха. Он просто взял чашу — потому что я ему её дала. Потому что я — его жена. Потому что он не ожидал от меня удара.

«Он тебе доверяет, — тихо произнёс Глюк, и в его голосе не было обычного сарказма. — Посмотри на него. Он взял чашу и даже не понюхал. А он зельевар — он привык проверять всё, что пьёт. Но не сейчас. Сейчас он просто... верит. В тебя. В то, что ты не сделаешь ему ничего плохого. Знаешь, это, пожалуй, самый трогательный момент за всю книгу. И самый трагичный. Потому что ты сейчас разобьёшь это доверие. Ради свободы. Ради плана. Ради всего, к чему ты шла».

— За нас, — произнёс Лян Шэн, поднимая чашу.

— За нас, — повторила я, и мой голос дрогнул.

Мы выпили. Я — своё вино, чистое, сладкое, чуть терпкое. Он — своё, с зельем. Я смотрела, как он пьёт, как двигается его кадык, как он опускает чашу и улыбается — той самой неожиданной, открытой улыбкой.