Бегство не отступление, или не дождетесь не вернусь!

Глава 30

Свиток дрожал в моих руках. Всего несколько строк, написанных торопливым, сбивчивым почерком Жуя — а Жуй никогда не писал торопливо, он вообще был самым хладнокровным человеком из всех, кого я знала, не считая, пожалуй, Феньки, которая сейчас стояла передо мной с побелевшим лицом и смотрела так, словно ожидала, что я сейчас упаду в обморок.

«Госпожа. Лю Инин арестована. Вэй Цин вышел на прямой след контрабанды. В ходе обыска в поместье Лю обнаружены запрещённые ритуальные артефакты. Лю Инин утверждает, что действовала не одна. Назвала имя. Ваше».

Я перечитала последнее слово трижды, прежде чем до меня дошёл его смысл. Она назвала моё имя. Моё. Не Главы Чёрного Лотоса — она не знала, кто скрывается под маской. А моё настоящее имя. Мейлин Аристон-Аоки, теперь уже Лян. Жена третьего сына клана Водяной Змеи. Та самая «сломленная жертва», которая последние несколько месяцев изображала апатию, а на самом деле плела интриги, уничтожала конкурентов и управляла теневой гильдией.

«Ну вот, — произнёс Глюк, и в его голосе не было ни торжества, ни сарказма, только мрачная, усталая констатация факта. — А ты говорила — всё идёт по плану. Знаешь, что самое обидное? План действительно шёл. Идеально шёл. Все до единого пункты были выполнены. А потом пришла реальность и сделала то, что реальность обычно делает с идеальными планами. Перечеркнула их. Одним росчерком. Это почти философский закон, ты не находишь?»

Но я не слушала его. Мои мысли уже неслись дальше, обгоняя друг друга, перескакивая через ступени. Лю Инин арестована — это хорошо, это то, к чему мы шли. Но она назвала моё имя — это плохо, очень плохо. Почему она назвала именно меня? Что ей известно? Как она вообще связала «сломленную жертву» с Главой гильдии? Может быть, она блефует? Хватается за соломинку в надежде смягчить наказание? Или у неё действительно есть какие-то доказательства?

Я заставила себя вдохнуть и выдохнуть. Паника — это роскошь, которую я не могла себе позволить. Сейчас важно было понять масштаб угрозы.

— Что ещё известно? — спросила я, и голос мой звучал спокойно, почти буднично.

Фенька, явно ожидавшая другой реакции, чуть расслабила плечи:

— Пока немного, госпожа. Господин Вэй Цин прислал это сразу после ареста. Он пишет, что Лю Инин находится под стражей в имперской канцелярии и даёт показания. Её слова пока не подтверждены, но канцелярия обязана проверить. Если они начнут расследование... — она замолчала, не договаривая очевидного. Если они начнут расследование, они могут выйти на гильдию. А через гильдию — на меня.

— Где сейчас Вэй Цин?

— В канцелярии, госпожа. Он просит о срочной встрече. Сегодня ночью. Говорит, что это нельзя откладывать.

Я посмотрела на спящего Лян Шэна — моего мужа, который мирно спал, не подозревая ни о чём, — и вдруг ощутила острый, почти физический укол чего-то, что я не могла назвать. Вины? Сожаления? Или, может быть, страха — не за себя, а за него? Если канцелярия начнёт копать, они могут выйти не только на меня, но и на него. Как на мужа. Как на сообщника — потому что кто поверит, что муж не знал о делах жены?

— Фенька, — произнесла я, и мой голос прозвучал так, как звучал всегда, когда я принимала важные решения: спокойно, уверенно, с той особой стальной ноткой, которая появлялась у меня в кризисных ситуациях. — Ты останешься здесь. Если кто-то спросит, где я, — я сплю. Брачная ночь, сама понимаешь. Никого не впускать. Ни при каких обстоятельствах. Если господин Лян проснётся раньше времени — скажешь, что я вышла по нужде и скоро вернусь. Скажешь что угодно. Но из этой комнаты — ни шагу.

— Будет сделано, госпожа. А вы?

Я достала из потайного кармана серебряный диск — артефакт переноса, который уже столько раз выручал меня. Холодный, гладкий, с выгравированными символами, которые слабо светились в темноте.

— А я — в канцелярию. Если Лю Инин решила играть грязно, значит, будем играть грязно. Я не для того прошла через всё это, чтобы какая-то аристократическая стерва разрушила мои планы в последний момент.

Я активировала артефакт. Воздух вокруг замерцал, поплыл, и через мгновение я стояла в перевалочной комнате.

«Знаешь, что меня сейчас восхищает? — произнёс Глюк, пока я быстрым шагом шла по тёмному проулку к зданию имперской канцелярии. — Ты только что опоила мужа, пережила экзистенциальный кризис, глядя в зеркало, узнала, что тебя обвиняют в контрабанде, — и всё равно действуешь. Без паники. Без истерики. Просто идёшь и делаешь то, что нужно. Знаешь, кто так делает? Настоящие злые гении. Не те, которые кричат «я захвачу мир» и проигрывают в последней битве. А те, которые в три часа ночи, после собственной свадьбы, идут разбираться с проблемами. Молча. Без жалоб. Сжимая в руке артефакт переноса».

Я не ответила. Я думала. Думала о том, что Лю Инин могла узнать и от кого. Думала о том, какие доказательства у неё могут быть. Думала о том, что Вэй Цин — умный, проницательный Вэй Цин, который смотрел на меня так, будто видел сквозь маску, — теперь, возможно, узнает правду. И что тогда? Сдаст ли он меня? Или, может быть, поможет — потому что мы работали вместе, потому что я помогала ему с расследованием, потому что...

«Потому что он, возможно, единственный человек в канцелярии, у которого есть совесть? — закончил Глюк. — Не обольщайся. Совесть — это роскошь. Особенно для законников. Они могут быть союзниками ровно до того момента, пока это им выгодно. А потом становятся... законниками».

Здание имперской канцелярии встретило меня холодным светом фонарей и суровым взглядом стражников. Но пропуск, который Вэй Цин выдал мне несколько недель назад, сработал — меня пропустили без лишних вопросов. Я шла по длинным, тускло освещённым коридорам, и мои шаги гулко отдавались в тишине.

Вэй Цин ждал меня в маленьком, скромно обставленном кабинете. Никакой роскоши, никаких украшений — только стол, заваленный бумагами, несколько стульев и чайник, давно остывший. Он выглядел уставшим — под глазами залегли тени, волосы растрепались, воротник был расстёгнут. Он явно не спал эту ночь.