Бегущие по пеплу

Глава XI. Ну давай, удиви меня

Аштар

Меня мало что способно удивить. За две с половиной тысячи лет существования я многое успел повидать и во многое встрять по своей или чужой воле. Но кто мог подумать, что этому миру ещё есть, чем меня поразить. Одно из таких «чем» сейчас яростно ругалось на непонятном языке, пока мы с Эннеем пытались понять, что, собственно, не так с этой богиней-оборванкой.

— Ты горг или богиня? — выдавил я из себя, когда волна изумления немного сошла.

Она перестала браниться и со смятением взглянула на меня.

— Что? Кто такой горг? О чём вы? Я вас спрашиваю, жив он или нет!

— Так подойди и проверь сама, — пожал плечами я, судорожно всматриваясь в её лицо, чтобы понять, прикидывается богиня или нет.

Она замерла с открытым ртом и искоса поглядела на всё ещё безжизненного Ма Онши. Он был без сознания, но его бледная от природы кожа уже покрылась румянцем. Без сомнения, этот ублюдок жив, хотя красноватые подтеки на его светлой простой рубахе могли ошибочно указать на то, что её владелец давно испустил дух.

— Нет уж, — заключила богиня, передернувшись всем телом, — лучше вы.

— Что, благословенная богиня боится крови? — усмехнулся я. — Тогда советую вам себя особо не разглядывать, если не хотите потерять сознание.

Богиня бросила взгляд на свои разорванные окровавленные одеяния, они уже начали затвердевать от подсохшей багряной крови, и чему-то улыбнулась.

— Забавно, — бросила она, ковыряя пальцем засохшую корочку на смуглом животе.

"Забавно". Да, конечно, для бессмертных богов, которые никогда не имели своей крови, истекать красноватой жидкостью в смертном обличии должно быть очень занимательно, незабываемые впечатления.

Ублюдки. Будь моя воля, я бы заставил их всех захлебнуться в крови.

— Так, я что-то ничего не понимаю, — очнулся Энней. — Вы богиня или нет? И если да, то какая именно? Разрешите же возникшее недоразумение.

Мы с богиней как по команде разом обернулись на него.

Чего? Откуда такой великосветский тон? Откуда этот баран знает такие слова и, что более важно, с чего Энней решил разговаривать с этой непонятно кем таким образом? Он даже с Моносом никогда не соблюдал правил приличия, сейчас-то чего вдруг удумал?

Богиня помедлила перед ответом, но всё же, с улыбкой отчеканивая слова, произнесла:

— Я бы с радостью ответила на все ваши вопросы, но, к сожалению, не могу довериться тем, кто так бесцеремонно обращается со свергнутыми богами. Что вы, мать вашу, с ним сделали? Какого хера Ма Онши валяется без сознания, тогда как я сейчас жива и здорова? Что за избирательность в помощи, я вас спрашиваю!

Где-то с середины своей недолгой речи она перескочила с божественного наречия на догарский, чем несказанно меня удивила. Энней из последних слов богини совершенно ничего не понял и теперь глядел на меня в поисках разъяснений, но мне было не до него. Обстановка становилась всё более безумной и всё более интересной.

— Не к лицу богине так ругаться, — улыбнулся я. — Зачем вам понадобилось это отрепье? Жалкий отброс, что не нужен ни Небу, ни земле, ни даже самому себе. Я вас не помню, поэтому вы вряд ли являетесь старым другом Ма Онши. У такого, как он, в принципе не может быть друзей. Так зачем? Хотите сдать его богам своего пантеона, чтобы они отстали от вас и прекратили погоню?

— Что за чушь! — продолжала она на догарском. — Если бы я хотела его продать, то сделала бы это ещё в Холгое, зачем, по-твоему, мне тащить его сюда, в земли Мёртвых великанов, где не действуют божественные законы и правила, и где никто из богов не появится, чтобы здесь ни происходило?

— Вы мне ответьте, — бросил я, разглядывая её странный глаз. Точка зрачка исчезла, и теперь он выглядел совершенно белым.

Что, мать твою, это такое? Выглядит, как глаз горга, существа, что служит богам беспрекословно. Не имея собственного сознания, горги выступают отличным подспорьем к уже имеющимся у богов в подчинении жрецам и священным орудиям, с помощью которых им удаётся поддерживать неоспоримое превосходство в мире смертных без личного участия. Но как, как, мать твою, что-то подобное могло оказаться в теле богини, кем бы она ни была? Это насколько нужно себя не уважать, чтобы позволить очернить себя подобным клеймом раба божьего? Если только она, конечно, не сделала это добровольно, в чём я сильно сомневался.

Ма Онши громко закашлялся, приходя в себя. Богиня резко позабыла про меня и подбежала к нему. Но не стала приближаться слишком близко, чтобы проверить в порядке ли он. Она лишь сухо поинтересовалась:

— Жив?

— Жив, — прохрипел Ма Онши, открывая глаза.

— Хорошо, — улыбнулась богиня и со всей дури врезала ему ногой в живот. Ма Онши согнулся пополам от боли, но не проронил ни звука.

— Да что ты, мать твою, творишь? — воскликнул я. — Учти, я на него больше своих сил тратить не буду. Помрёт — твоя вина.

Я пожалел о сказанном тут же.

— Ты потратил? — проскрипел сквозь зубы Ма Онши, поднимаясь. — О, я определенно не заслужил такой щедрости.

— Это не для тебя, а ради неё, — тут же ощетинился я. — Мне плевать, подохнешь ли ты как собака или будешь жить как бродячий пёс дальше. Это твоё право.