Бегущие по пеплу

Глава XXII. Изменчивость тела твоего

Вач

Вач брел по улицам Эфриса, ни о чём не думая, не осталось духовных сил на мысли. Тело переполняла энергия, подаренная целительным ядом Ксироса, но душа и сознание пребывали в сумраке тихого отчаяния, к которому старик давно привык — другого выбора у него и не было.

Перед ним поставили цель — отправиться в Храм бога Песка и передать сообщение Играсу, сыну Ом Теи и Раокана. Ему навязали обязанности, проигнорировав его просьбы, и Вач не мог им противиться, ведь именно благодаря своей нужности богам его и оставили в живых. Именно поэтому его жалкая жизнь всё ещё продолжалась.

Как бы Вач ни ломал себя изнутри, как бы ни пытался привыкнуть к своему ничтожному положению в иерархии мира, он не мог избавиться от тяжести невыполненного обещания.

Он обещал себе. Обещал всё исправить. Он приехал в Иргис ради Сюльри, он был готов искупить грехи, но девушка выскользнула из его рук, как прохладный песок, не оставив следов. Искупление за промахи перед совестью казались так близки, так желанны, но боги Случая и Удачи не предоставили старику второго шанса, продлив его муку.

Тяжело. Боги, как ему было тяжело в эту минуту передвигать здоровыми и крепкими ногами, идти вперед, чувствуя, как кровь бурлит в его помолодевшем теле, как гниет и истлевает сердце, теряя последнюю надежду на исцеление.

Вач не знал, что теперь ему оставалось, кроме как слепо следовать приказу. Старик, тень прошлого, напоминание о былом величии его страны, раб сильных мира сего — вот, что осталось от него: воина, храбреца, героя. Однако свою войну он уже давно проиграл и последствия поражения не стоили тех жалких клочков счастья, которые он получал в прошлом, убивая врагов. Умершие от его меча души взывали к нему, просили богов об отмщении, о возмездии, и оно настигло его искривленным, свойственным лишь одним богам способом — отражением боли, что он причинил, усиленным многократно.

Мука, беспросветная мука.

— А я говорю тебе, с водой что-то не так. Ты понюхай, тянет гнилью, — донеслось до ушей Вача вместе с гулом множества разношерстных голосов. Он, не поднимая головы, подумал: «Значит, уже рынок».

— И в самом деле — несёт тухлятиной. Где ты её взяла? — поинтересовался мужской голос.

— Знамо где — в реке, где ж ещё-то! — возмущенно произнесла женщина. — Выглядит, как вода, а на деле не вода вовсе. Что ж такое творится-то!

— Не возмущайся, женщина, — послышался ехидный, насквозь пропитанный желчью мужской голос. Заслышав его, Вач встревожено поднял голову. — Радуйся, что хотя бы такая вода есть, скоро и её не будет.

Старик увидел, как говорившая женщина с кувшином в руке кривит лицо, готовясь разразиться руганью, но стоило ей обернуться на неизвестного, который так нагло встрял в их с мужем разговор, она обомлела и так и осталась стоять с открытым ртом, из коего не вырвалось ни слова.

— П-простите, господин жрец, м-мы не хотели, ни в коем разе, м-мы не жалуемся, — заикаясь, выдавил из себя торговец. Он схватил свою остолбеневшую жену за плечи и увел женщину подальше от пронзительных багровых глаз молодого жреца. Но тому и дела не было до парочки простолюдин: жрец, укрытый в плотную шёлковую рясу, стоял, прислонившись к прилавку со специями, и пристально глядел на старика, застывшего посреди оживленной рыночной улицы.

Вач не мог сдвинуться с места. Его словно пришпилили к горячему песку двумя раскаленными докрасна гвоздями, что отравляли тело, впрыскивая холодящий кожу яд.

— Господин Раван, — шепотом вымолвил старик, зная, что его расслышали.

Молодой солнечный бог со скользкой улыбкой кивнул Вачу и, ничего не сказав в ответ, размеренно направился вдоль прилавков, изящно маневрируя в людском потоке. Стоило Равану сойти с места, как старик, ведомый невидимой нитью, последовал вслед за господином. Только вот, Вачу недоставало аккуратности, и он всякий раз сталкивался с недовольными прохожими и терял равновесие.

Они шли вдвоем: бог и его верный пёс, друг за другом, но никто из тех, кто мог бросить заинтересованный взгляд на толпу, что толклась на рыночной площади, не связал бы вместе аристократичную фигуру жреца с больным на вид стариком, что плелся на нетвердых ногах, словно околдованный хмелем.

Яд усаи, коим Вача добросердечно угостил Ксирос, потерял над телом старика контроль в ту же секунду, как янтарные глаза господина впились в его лицо. Жизненная сила и энергия, что текли по его телу и заставляли идти вперед, без остатка растаяли под взглядом бога. Теперь Вача вела вперед сила, которой он не мог, да и не хотел противиться, потому что знал — стоит Равану отпустить его с невидимого поводка, он рухнет в беспамятстве от усталости прямо на дорожную пыль.

Выбора у Вача не осталось, это его и не беспокоило. Осознание своей несвободы быстро впиталось в его естество и стало его частью, ведь он это заслужил.

Раван увел старика в узкие проулки, которые пахли затхлостью помойных ящиков. Вач не понимал, почему господин вел его к Храму Песка таким заковыристым путем так же, как не понимал, почему его вообще понадобилось вести, он ведь всегда покорно исполнял приказы, никогда не шёл наперекор, почему тогда…

— Потому, что мне скучно, Вач.

Старик вздрогнул всем телом, когда бог неожиданно подал голос. Они шли по пыльному закоулку, где кроме них никого не было, даже окна близстоящих домов не выходили на эту сторону. В тишине Вач отчетливо слышал собственные неуверенные шаги и сбитое дыхание, пока голос Равана, едкий и колкий, не оборвал безмолвие.