Белая Гильдия 2

Глава 3. Гвардейские розги

Тренировочный зал располагался в парке, поодаль от корпусов и лабораторий. Летом им не пользовались, поэтому на дверях висел огромный амбарный замок, ключ от которого хранился у завхоза.

Вот этот замок гвардейцы сбили дубинками, после чего запинали в темное и сырое помещение зала всю оборзевшую молодежь без разбора.

Подперли лопатой дверь и выставили охрану.

— Хоть звук услышим, пеняйте на себя! — сказал злющий гвардеец, которому выпало охранять драчунов.

— Суки, — прошипел в темноту Левон.

— Не начинай. — Одернул его Тигиль. — И так отличились уже...

Постанывая от боли и переругиваясь сквозь зубы, шестнадцать студентов выволокли спортивный инвентарь из кладовой в зал, чтобы не мёрзнуть на холодном полу, и устроились, кто на чем придется.

Эмиль и Эрик улеглись на каких-то тряпках, похожих на прошлогодние костюмы, оставшиеся после праздника середины зимы. Прижались для тепла спинами.

— Эй, петушки, вы с какого курса? — спросили из темноты.

— Не трогай их, — ответил другой голос. — Они бешеные.

— Правильно, Божко, не трогай нас. — злобно ответил Эрик. — Неизвестно ещё какой может быть из этого итог... — он покипел ещё вполголоса, вспоминая петушиную историю, а потом слегка повернувшись к брату, спросил: — Думаешь, нас высекут?

— Обязательно высекут. — Эмиль вытер кровь из под носа рукавом. — Это устав. Давай поспим, а?

— А если Итта придет нас искать?

— Считаешь, придет?

— Может. Девчонки, они вообще все могут, когда влюбятся.

— Спи, — хмыкнул Эмиль. — Специалист...

— Сам спи, убежденный девственник.

Эмиль слегка ткнул брата в бок, тот взвыл:

— У меня же ребра сломаны. Ты!

— У тебя вообще остались ещё кости, которые не сломаны?

— Уж поверь, одна точно целая. Тьфу-тьфу.

Эмиль улыбнулся. Все болело, но несмотря на это, а может быть именно благодаря тому, Эмилю было хорошо и спокойно.

Серый день походил на все серые дни — такой же потусторонний, безтенный и безучастный... Не летели облака, не дышала листва, и всемилостивое солнце не появлялось.

Плоская фигура капитана Чанова и его гвардейцев казалось вырезкой из картинки о военных сражениях, приклеенной на другую картинку — мирный пряничный университет: желтые корпуса с черепичными крышами, невысокая башенка с часами над административным крылом и памятник философа Имира Фалерса посреди внутреннего двора.

Притихшие, замершие вдоль газонов студенты Туона тоже казались ненастоящими, не теми, чтобы угомонить которых, ректору обычно приходилось стучать в гонг. Теперь они стали безмолвным смазанным пятном — единой композицией из человеческих фигур, выпотрошенных от всех прочих чувств, кроме страха.

Кто там что говорил про чувства? Кажется, Тигиль. Мол, чувства — для девочек. Все эти переживания, волнения, страдания — для девчонок. Любовь — для девчонок, страх — тем более.

Я тогда ничего ему не сказала. Видела — красуется перед Даминой, цену себе набивает. Все они так говорят — настоящие мужчины. Правды в этом ни на йоту. Мальчики любили, волновались, страдали от сомнений, переживали из-за своей внешности не намного меньше чем девочки.

Капитан Чанов держал в руках приказ, им же самим написанный и заверенный штабной печатью. Рядом с капитаном стояли двое гвардейцев в красных мундирах с золотыми алебардами. В руках у обоих были розги. Довольно уже не новые, не раз использованные по назначению гвардейские розги. Привычный порядок вещей...

Эти розги и приковали взгляды столпившихся студентов, они и заставили всех превратиться в немой фон всему гнусному действию.

Привели ребят. Никто их, конечно, не связывал. Нужды такой не было. Но шли они друг за другом в затылок, как пленные или преступники.

Вереницу из шестнадцати студентов под охраной гвардейцев ввели в университетские ворота, и показательно провели мимо остальных, урока ради и науки для.

Первым шел Тигиль, потом Левон, Герт, Рир, толстяк Паул, следом Дрош, Эмиль, Эрик и Борей.

Потом шли семеро вполне себе уже взрослых детин — специально подобранных в дружину то ли из-за склонности верховодить, то ли из-за комплекции. Последним шагал рыжий Ларик, с опухшим от кулаков моего Эмиля рябым лицом.

Им велели встать в линию перед остальными студентами. И они встали.

Их страх входил в меня, шевелился, колючей проволокой царапал всю мою суть, то ли плоть, то ли дух. Хотелось впитать его весь, чтобы им осталось меньше, чтобы было легче.

Я тронула Ванду за руку. Она меня обняла. Мы долго не могли решить, как поступить правильно — встать в первом ряду, чтобы ребята знали, что мы здесь, с одной стороны — поддерживаем их, а с другой стороны — видим их унижение, или затеряться в толпе, спрятать лица, чтобы они не думали о нас, чтобы им было легче...

— Ради кого им тогда страдать? — разумно рассудила Дамина. — По сути и так все из-за нас... Надо идти. Встать в первом ряду и смотреть на них восторженными глазами. Только так.

— Рир не выдержит, — вздохнула Ванда. — Он нежный. Будет орать, а я буду смотреть. Он мне не простит...

— Ну и дурак. Если не простит. Но поддержать все равно надо.

Той ночью мы почти не спали. Сначала ревели, потом ждали, когда все утихнет и слезли по пожарке вчетвером: я, Ванда, Дамина и Ами, и пошли искать ребят. Я сказала девочкам, что найду их и нашла, не сразу, но довольно быстро.

В рассветном тумане мы подобрались потихоньку с торца тренировочного, потоптались, убедились, что они там, спят, что вход подперт лопатой, и никакой охраны. Тогда мы вернулись в общежитие, собрали одеяла, бутылки с водой, и еду — у кого что было, и все принесли ребятам. Охрана в четыре утра где-то уже сонно грелась и гоняла чай. Никто всерьез не думал, что дети будут ночами лазать по стенам. Корпуса же заперты, что ещё нужно?

Лопату отодвинули и вошли.

Ребята спали. И наши, и старшаки. Как две банды, поделившие зал на правую и левую территории. Кто-то храпел, кто-то даже что-то произнес во сне. В тусклом, льющемся из окна утреннем свете все было бледным, даже кровоподтеки на лицах.