Белая Гильдия 2

Глава 4. Эрл

Я догнала Эмиля у дверей нашей университетской больнички, гордо называемой лазаретом.

Мы влетели по лестнице на второй этаж, встретили сопроводивших Эрика гвардейцев, обогнали шушукающихся медсестер. Эмиль резко распахнул дверь в палату стационара и сразу наткнулся на госпожу Шток. В половину его роста, полная и очень строгая фельдшер решительным напором вынесла Эмиля назад, в коридор:

— Эт-т-то еще что?! А ну! Марш отсюда!

Она вцепилась в наглеца грозным взглядом, заметила сходство с только прибывшим избитым студентом и сердито раздула мясистые крылья носа. — Брат? А ну, покажи спину, брат! — И госпожа Шток бесцеремонно, за локоть, развернула высоченного юношу к себе спиной, задрала его рубашку и, оценив увиденное, снова, как куклу, повернула Эмиля лицом к себе. — Замечательно! Великолепно! И сколько вас таких?

— Таких только двое. — Эмиль поправил рубашку и сглотнул. — А наказанных всего девять. Госпожа Шток. Пожалуйста! Можно мне к нему?

— Нет, — от вежливой просьбы Эмиля голос фельдшера немного потеплел, и она участливо тронула его за рукав рубашки. — Ты ему сейчас не нужен. Только мешать будешь. Ему обработают раны и дадут снотворное. Завтра приходи... А, погоди минутку... — Я слышала, как всегда сдержанная и строгая госпожа Шток кипит от справедливого негодования, и это негодование адресовано вовсе не Эмилю. — Постойте тут... Герои, прости Солнце... — фельдшер ушла в палату, вернулась с двумя банками и с одним пузырьком, и все всучила Эмилю.

— Мазь для спин. Пустырник чтоб спать. Поделишься с остальными. После отбоя к вам зайду. Все! Выметайтесь. Постельный режим. И рот на замок. Вроде бы учат вас, учат, а дураки дураками!

Мы поблагодарили госпожу Шток и ушли восвояси.

В комнате близнецов Эмиль, едва разувшись, сразу упал лицом в подушку. Я присела рядом, подала ему воды. Он жадно осушил стакан и снова уронил голову.

— Болит? Давай намажу. Я осторожно. Может, будет полегче.

Он послушно снял рубашку, лег на живот. Сволочи! Мерзавцы! Такая красивая спина, нежная юная кожа... и вся покрыта вздувшимися бордовыми змеями... Я сжала зубы, чтобы не всхлипывать и не позориться, открыла банку с мятным вазелином и принялась накладывать мазь на пунцовые отметины. Эмиль старался не дергаться, но я чуяла, что каждое мое слабое прикосновение доставляет ему еще каплю адской боли.

Наконец он поймал мою руку за запястье и попросил:

— Хватит. Лучше... ляг рядом.

И он, освобождая половину подушки, слегка потянул меня к себе.

Я скинула ботинки и легла рядом с ним.

Наши лица оказались напротив друг друга, а не так как обычно: его где-то на недосягаемой высоте.

— Знаешь, я твердо убежден, что жизнь берет с нас плату буквально за все прекрасное. И я точно знаю, за что заплатил.

— За что?

— За то, чтобы ты лежала рядом со мной. На моей подушке. — он улыбнулся.

Сердце мое разрывалось от любви и жалости. Я запустила пальцы в его кудри и поцеловала в губы, а он поцеловал в губы меня. Очень робко и очень осторожно, потом еще раз, уже чуть смелее, а потом в его натянутых нервах что-то оборвалось, он поднялся на локте, навис надо мной и начал целовать по-настоящему — не отпуская моих губ своими, топя меня в нарастающей нежности.

Ушли все прочие мысли, тяжелые чувства, и даже боль притупилась. Не было в мире больше никого, кроме нас. Не было больше в мире ничего, кроме его губ и рук.

Мы целовались наверное целый час, стерли губы и так извелись в этом томлении, в этом «хочу и нельзя», в этом смущении и возбуждении, что Эмиль перешел с моих губ на подбородок, потом на шею, и наконец попросил разрешения расстегнуть верхнюю пуговицу моей рубашки.

Сначала дрожащей рукой погладил мою грудь через ткань, а потом взялся за костяную пуговицу и спросил:

— Можно? Одну!

— Можно, — улыбнулась я. — Можно даже две пуговицы. Три или четыре... Ты же топлес. С этими жутко привлекательными шрамами на спине. Надо уравновесить силы.

Он не дослушал мою длинную, глупую реплику. После слова «можно», сел на колени, и все остальное я говорила уже, пока он разбирался с пуговицами, снимал с меня синюю рубашку Эрика, а потом, путаясь в крючках, расстегивал и снимал лиф матери близнецов.

Я так волновалась и так смущалась, что мне обязательно надо было говорить хоть что-то. И я говорила, а он меня раздевал...

О Борее я вспомнила, только когда застегивала рубашку и сворачивала растрепанные Эмилем волосы в узел, то есть за пять минут до начала комендантского часа.

Обругав себя дрянью и предательницей, бросившей друга одного в такой день, позабывшей обо всем, кроме любви, я тотчас провалилась в яму презрения к себе, попрощалась с Эмилем и, пообещав прийти утром, бросилась бежать по коридору к лестнице. Общежитие уже закрывали. Господин Пал Палов скрежещущим басом призывал засидевшихся гостей немедленно «покинуть объект».

Мне было плевать на эти призывы. Тут хоть режь, хоть бей, а к Борею зайти было необходимо. Так что я слетела вниз на один этаж и побежала в сторону противоположную от выхода.

Стучать в дверь было некогда, да и думать о том, что неприлично врываться в комнату даже к хорошим друзьям, тоже было некогда. Пару минут, и дружина закроет входы и выходы. К счастью, есть пожарка. Так что главное — выйти и не попасться на глаза охране.

Одним словом, я влетела в комнату к Борею без стука и замерла на пороге, споткнувшись о полную тишину.

Борей спал лицом к стене, укрытый одеялом только по пояс. Багровые полосы от розог расположились на его мощной спине, как закрученные ленты, а на кровати Чеса лежал раскрытый саквояж из гобеленовой ткани, в котором рылся какой-то белобрысый, взрослый юноша.

Едва я вошла, как он обернулся, и на породистом, холеном лице появилась гримаса презрительного раздражения.

— Кышь, — едва слышно произнес он одними тонкими губами, манерно махнул на меня рукой, перебирая кончиками пальцев так, точно стряхивал прилипшую к ним паутину. На мизинце блеснуло кольцо, — не золотое и не серебряное, а из редкого озерного янтаря, который добывали только у нас — в Каго и Таго.