Белая кобыла герцога Моро

Глава 1. Кресло страшного Суда

Салаи стоял у стены, вымазанный чёрной краской до локтя, и с подозрением смотрел на двор.

Сначала он думал, что мастер велел чернить доски для какого-нибудь механического фокуса: спрятать колесо, заставить фигуру двигаться в темноте, напугать гостей Моро так, чтобы они забыли собственные титулы. Но когда посреди двора поставили кресло, а над ним натянули полотно, стало ясно: фокус предназначался не для праздника.

— Мессер Леонардо, — сказал Салаи, отступая на шаг от свежевыкрашенной стены и любуясь дело рук своих, — если сюда посадить человека, он сразу признается во всех грехах. Даже в тех, которых не совершал.

Леонардо не обернулся. Он смотрел вверх, туда, где серый дневной свет просеивался сквозь навес, терял жёсткость и ложился на лицо ровнее: лоб и скулы больше не вспыхивали белыми пятнами, кожа сохраняла тепло, а тени под носом и подбородком смягчались.

— Тем лучше, — ответил он спокойно. — Лицо, которое перестало лгать, легче писать.

Салаи фыркнул.

— Тогда синьор заказчик заплатит нам вдвое меньше. Богатые люди любят, когда их лица лгут красиво.

Леонардо наконец посмотрел на него, и в этом взгляде было то самое выражение, от которого Салаи обычно начинал притворяться, будто ничего не говорил. Но на этот раз мастер не сердился. В уголках его губ даже мелькнуло что-то похожее на улыбку.

— Богатые люди думают, что знают своё лицо, — сказал он. — Но свет знает его лучше.

И вот тут Салаи представил важного синьора в шёлке и бархате, с перстнями на пальцах и с привычкой занимать больше места, чем ему отведено. А здесь места для него не оставлено. Вокруг чёрные стены, сверху мертвенно-белое полотно, впереди мастер с углём в руке. Ни ковров, ни музыки, ни сладкого вина. Только свет, тишина и Леонардо, который смотрит так, будто собирается снять с человека кожу, но начнёт из вежливости с души.

Салаи подумал, что за такое можно брать деньги заранее. За портрет — после, если заказчик переживёт первый сеанс.

К полудню всё было готово. Доски вдоль стены стояли глухо, без единого отблеска. Свет, просеиваясь сквозь полотно, лежал в воздухе, как молоко в чаше. Кресло напоминало о страшном суде. Леонардо ходил по двору с таким видом, словно наконец поймал невидимую птицу и теперь боялся спугнуть её неловким движением.

— Мастер, — сказал Салаи, вытирая руку о собственный бок и только размазывая краску шире, — если синьор упадёт в обморок, считать ли это удачной посадкой?

— Если он упадёт гармонично и согласно моему замыслу, — ответил Леонардо, не глядя на ученика, — это даже упростит работу.

Салаи открыл рот, чтобы рассмеяться, но тут со стороны прохода в Корте Веккья донеслись голоса, скрип створок и торопливые шаги. Прибыл заказчик.

Он вошёл во двор не один: такие люди редко являются без сопровождения, подчёркивающего значимость. Двое слуг держались на шаг позади, готовые принять плащ, подать подушку для сиденья или убрать всё, что помешает синьору выглядеть непринуждённо. За ними семенил мальчик с узким ларцом; он нёс его обеими руками и так осторожно, будто внутри лежало запасное достоинство господина. Сам мессер Джанфранческо дельи Ольджати, придворный из свиты Моро, выступал неторопливо, как человек, привыкший, что его появление замечают раньше, чем он заговорит. На нём был тёмный бархатный дублет, поверх него — короткая джорнея из тяжёлого шёлка с меховой опушкой у ворота; плотно сшитые шоссы подчёркивали сухие ноги, мягкие кожаные башмаки почти не звучали по камню. У пояса висел узкий кинжал в серебряных ножнах, на груди лежала тяжёлая цепь, а руки закрывали перчатки из дорогой выделанной кожи. Он был важен настолько, насколько позволяли ему близость к герцогу, дорогая одежда и привычка не торопиться ни с шагом, ни со словом.

Салаи знал таких. Они входили в мастерскую, как в завоёванный город, смотрели на учеников, как на мебель, и сразу начинали рассказывать, что их нос лучше писать с правой стороны, потому что с левой его когда-то неудачно задели на охоте. Салаи заранее приготовился скучать.

Но мессер Джанфранческо скучать ему не дал. Салаи заранее смеялся только над устройством двора, а заказчик принёс с собой ещё и собственное достоинство, которое, как выяснилось, гораздо хуже переносило рассеянный свет, чем прямое солнце.

— Маэстро Леонардо, — начал Джанфранческо с легким поклоном, но остановился на полуслове..

Слуги тоже остановились, и вся маленькая процессия сжалась за спиной синьора, как хвост у испуганной собаки. Мессер Джанфранческо оглядел чёрные стены, навес над головой, одинокое кресло посреди двора, затем Леонардо с углем в руке, потом Салаи с чёрными руками и лицом, на котором при всём старании нельзя было удержать почтительность.

— Что это? — спросил будущий портретируемый.

Голос у него был спокойный. Почти. Только левый ус чуть дрогнул.

— Здесь будет сидеть модель, — спокойно ответил Леонардо.

Мессер Джанфранческо снова посмотрел на кресло.

— Я?

— Вы.

Салаи увидел, как один из слуг незаметно перекрестился — очень маленьким движением, у самого живота. Салаи едва не прыснул.

— Мессер Леонардо, — осторожно произнёс Ольджати, — когда ваш мальчик сказал во дворе, я решил, что речь идёт о проходе к мастерской.

— Речь шла о дворе.

— О чёрном дворе?

— Теперь да.

— Под навесом у коновязи?

— Под навесом свет мягче.

— А стены?

— Стены молчат.

Салаи закашлялся, не успев удержать смешок. Леонардо чуть повернул голову. Салаи тут же сделал вид, будто подавился запахом краски

Мессер Джанфранческо медленно снял перчатки. Вид у него был такой, будто он всю жизнь готовился к придворным интригам, к ядам, к предательству секретарей, к внезапному неудовольствию Моро, но никак не к тому, что художник посадит его в чёрную коробку и назовёт это заботой о лице.

— Я должен сидеть там? — спросил он.

— Да.

— Один?