Белая Лилия

Глава 5.2 Сладость свободы и горечь запрета

Заскучав в четырёх стенах и устав от компании домоправительницы Елены — пожилой и строгой женщины, что с завидным постоянством напоминала нам вести себя тихо, — мы с подругой решились выйти в город.

Мы прошлись по магазинчикам, заглядывая в лавки, где продавались ленточки, кружева, книжки в тонких обложках. Но больше всего меня тянуло туда, где пахло настоящей жизнью — вглубь шумного, пёстрого базара.

—Наталья! — Елена вздохнула. — Опять в людскую толпу… хоть бы предупредила. Я, между прочим, надела свои лучшие туфли, они совсем не для мостовой!

Я только рассмеялась в ответ и, взяв её под руку, повела по рядам, где торговали ремесленники, народные умельцы и зазывалы.

Здесь всё дышало жизнью: блеск меди и бронзы, резные ложки и гребни, вышитые пояса и ленты, серьги с бирюзой и браслеты с затейливыми орнаментами. Особенно меня завораживали изделия с восточными мотивами — казахская роспись, шёлковые платки, чеканка. Я трогала их, как зачарованная.

Мы уже почти прошли продуктовые ряды, когда вдруг услышали знакомый голос.

— А вот и мои уважаемые барышни, — раздалось откуда-то справа.

Это был Григорий. Он стоял у телеги, полной мешков с крупами, пучков чеснока и вяленого мяса. На нём была простая белая рубаха, подпоясанная кожаным ремнём, и всё его существо излучало довольство и какую-то внутреннюю силу.

—Как пони? — спросил он с весёлой усмешкой, отложив мешок в сторону.

—Жив-здоров, — ответила я с иронией. — Лёвушка наконец-то научился держаться в седле. Под моим строгим надзором. Теперь, может быть, и меня можно считать настоящим мужчиной? — добавила я, прищурившись.

Казак расхохотался.

—Спору нет, ваше благородие. Смелая, решительная… осталось только усы отпустить.

—Скажите, казак, — вмешалась Елена, — не сватовство ли вы тут устроили? Зачем столько припасов?

Григорий покосился на мешки и театрально вздохнул:

— А может, и сватовство. А может — праздник. А может, просто душа просит хлеба с мёдом и друзей рядом.

Он бросил на меня взгляд, в котором искрилась та самая дерзкая искренность, от которой я каждый раз не знала — хочется ли мне смеяться или уезжать вскачь в другую сторону.

Я почувствовала, как внутри всё вздрогнуло…

—Закупаюсь, как видите. Сегодня Петров день — 29 июня. В станице праздник, — сказал он, перехватив наш взгляд.

— Я как-то раз была, — вмешалась Елена с ехидной улыбкой. — Очень весело. Песни, пляски, угощения. Настоящий народный праздник. Но тебе, Наталья, увы…

Она не договорила, потому что Григорий уже взмахнул рукой и неожиданно подхватил меня на руки, прежде чем посадить в седло своего коня.

—Никогда не поздно. — Он усмехнулся.

—Что ты творишь?! — воскликнула я, хватаясь за луку седла.

—Иль для такой барышни, как вы, позорно праздновать вместе с простым людом? — В голосе Григория зазвенела насмешка, но и что-то ещё… раздражение?

Я замешкалась, не зная, что ответить. Он слегка дёрнул поводья. Мне вдруг стало непонятно — то ли он нервничает, то ли злится.

Пришлось согласиться, хотя и с долей упрямства.

—Елена, прикрой меня перед матушкой! — успела крикнуть я подруге.

А потом Григорий, дернув поводья, тронул коня, и мы поскакали прочь из города, навстречу жаркому воздуху, свету, пыли и чему-то новому, о чём я пока боялась даже думать.

Дорога до казачьей станицы заняла не более получаса. Всё это время мы ехали молча, и мне казалось, будто плотная ткань платья усиливала жар его тела. Я чувствовала, как за моей спиной гулко и неровно билось сердце — его сердце.

Наконец, за очередным холмом открылась картина праздника. Жизнь в станице кипела вовсю. Празднование Петрова дня было в самом разгаре: громко пела гармонь, люди водили хороводы, смеялись, пели, угощали друг друга домашними пирогами и копчёным мясом.

Обоз, который Григорий заказывал на базаре, уже прибыл. Молодёжь и казаки помогали с разгрузкой. У длинного стола суетились десяток женщин, расставляя миски с салом, хлебами, варениками и глиняные кувшины с квасом и вином. Из больших чёрных казанов тянуло пряными ароматами, а на жаровне румянились телячьи туши. Вдоль главной улицы раскинулся базар с простыми безделушками, детскими свистульками, платками, изделиями из дерева.

На лице у каждого было счастье. Смех. Добродушие. Не было здесь того напряжения, которое я привыкла чувствовать на балах и званых вечерах. Всё казалось настоящим, живым, искренним.

Я спешилась, и, прежде чем успела что-либо сказать, Григорий уже махал кому-то, отдавая поводья лошади и помогая мне сойти. Он будто растворился в людском потоке, сразу оказавшись рядом с поварами, смеясь, подхватывая ребёнка на руки, угощая стариков.

А я стояла посреди всего этого и никак не могла понять — почему вдруг ощущаю такую лёгкость.

Как будто я не гостья здесь. Как будто я… дома.

Григорий вернулся ко мне с широкой улыбкой. Он подвёл меня к нескольким мужчинам — его побратимам. Первым, кого он представил, оказался Михаил — коренастый, бородатый казак с прищуром в глазах и весёлым выражением на лице. Ему было лет тридцать шесть, и в его взгляде чувствовалась рассудительность.