Белая Лилия

Глава 6.1 Песня в золотой клетке

Как и говорила матушка, я оказалась под домашним арестом. Несколько дней я провела взаперти в своей комнате. Слуги старались меня не тревожить, а матушка — не разговаривать вовсе. Меня решили воспитывать методом молчаливой изоляции. Даже Левушке запретили приходить ко мне.

Однажды поздним вечером я услышала тихий шорох у двери. Маленькая ладошка просунула внутрь блюдце с любимыми печеньями. Это был Левушка. Он прошептал, что переживает, что я не выхожу, и боится, что матушка морит меня голодом. Он пообещал, что когда вернётся отец — а это будет через несколько дней — он обязательно меня освободит.

Я улыбнулась ему слабо. На самом деле я могла выйти в любой момент — никто не держал меня за замком. Но я понимала: это не тюремное заключение. Это был способ матери напомнить мне, кто в доме главный, по чьим правилам мне следует жить.

Высший свет требует своих жертв. Свободу девушке из благородной семьи не получить так просто.

Иногда мне казалось, что я совершила ошибку, решив, будто на границе империи смогу сбросить оковы столицы. Но, похоже, цепи здесь только туже. Здесь, в тени имперской окраины, девушки ещё отчаяннее борются за выгодного жениха. А те, кто остались ни с чем — увядают в тишине, становятся старыми девами, забытыми и никому не нужными.

Поблагодарив Левушку, я велела ему идти спать, пока матушка не узнала о его визите. Сама я долго сидела у окна, глядя, как на стекле отражаются огоньки от уличных фонарей. Я думала о будущем. О том, какую жизнь мне готовят. И какую — я хотела бы построить сама.

На следующее утро я села за письменный стол, чтобы ответить на письмо Елены. Подруга уже который раз извинялась, что не смогла придумать весомого оправдания перед своей домоправительницей на вопрос, куда я пропала. Но я не винила Елену — она просто не знала, с кем имеет дело.

Даже самые искушённые интриганки Санкт-Петербурга боялись тягаться с Анастасией Фроловой. Доносчиков у матушки определённо много, и в сущности — мы все под колпаком.

Я писала ей утешительные слова, стараясь быть лёгкой и жизнерадостной, но, признаться, настроение моё было далёким от светлого. Я ощущала себя канарейкой в клетке, которой оставили только песню — как последнюю иллюзию свободы.

В тот самый момент, когда я перечитывала последнее предложение, в дверь постучали. В комнату вошла служанка, склонив голову:

—Барыня, к вам пришёл гость. Алексей Семёнович.

Я оторвалась от письма, удивлённая.

Служанка продолжила:

—Он, как обычно, пожаловал по делам, но барина дома не оказалось. Матушка пригласила его остаться на обед. Сказала, что вы захворали. Но когда увидела, что он принёс с собой подарок, её лицо засияло... и она велела проводить господина прямо к вам, барышня.

Сердце моё дрогнуло. Я не знала, чего ожидать от этой встречи.

Встав из-за стола и поправив платье, я кивнула служанке. Через мгновение дверь распахнулась, и в комнату вошёл Ордынцев.

Он поздоровался сдержанно, но учтиво. В одной руке он держал нечто, накрытое большим чёрным платком. Сначала я подумала, что это корзина с фруктами. Но когда он подошёл ближе и с лёгкой улыбкой снял ткань, на столе оказалась позолоченная клетка с пёстрой канарейкой внутри.

—Это для юной леди, — произнёс он. — Чтобы ваше одиночество скрасила птичья песня.

Я подошла ближе. Канарейка сидела на жердочке, держа крошечную головку высоко, внимательно изучая обстановку. Пёрышки её мерцали оттенками жёлтого и оранжевого, а глаза поблёскивали, будто бусины.

— А вы... — спросила я, глядя на птицу, — о чём думаете, когда смотрите на неё?

Он на мгновение задумался:

—Она напоминает мне вас. Такая же яркая, утончённая... и удивительно живая.

Я улыбнулась, склонив голову:

—Тогда я приму это как комплимент.

Проведя пальцем по прутьям клетки, я прошептала:

— А я вижу не птицу, а позолоченную клетку. Эту птицу создала природа, чтобы она парила в небе, а теперь ей остаётся лишь кружиться под потолком, пока кто-то не решит, когда выпускать её наружу.

Повисла тишина. Алексей выпрямился, глядя на меня пристально, будто взвешивая мои слова.

—Если клетка станет тесна, — сказал он, — я готов построить для неё новую. Ту, где она будет чувствовать себя свободнее.

Он слегка поклонился, как того требовал этикет, и, не дожидаясь ответа, направился к выходу. Я осталась наедине с канарейкой, чьи крохотные лапки переступали по жердочке с почти музыкальным ритмом.

...

На удивление, вскоре после визита Ордынцева, мой домашний арест был снят. Я полагала, что наказание продлится до возвращения отца, но матушка распорядилась иначе. Особенно обрадовался Левушка — он с раннего утра не отходил от меня ни на шаг.

За завтраком матушка, нарочито беспечно, бросила:

— Ну что, Наташа, о чём ты говорила вчера с господином Ордынцевым?