Белая Лилия

Глава 7 Игра без маски

После нескольких дней, проведённых в тишине, я всё-таки решилась. Решилась написать Григорию. Не из долга, не ради приличий, не для прощания — а потому что иначе было нельзя. Слова стояли в горле, просились наружу. Я не могла больше хранить молчание.

Сидя у окна, я вертела в пальцах перо и тетрадный лист. В голове было пусто и тревожно. Я не знала, как начать. Как подобрать слова, чтобы он понял. Чтобы не обиделся. Чтобы не посчитал письмо жалостью или капризом.

—Просто пиши, — сказала Елена, усевшись напротив. — Как есть. Не как благородная девица, а как ты сама.

Я подняла взгляд:

—Разве так можно?

—Можно, если хочешь быть услышанной. Этикет — это только маска, Наташа. А ты же хочешь говорить по-настоящему?

Я кивнула. И начала.

В письме я рассказала всё. Как чувствовала себя живой и свободной в тот день, когда он увёз меня на праздник. Как верила, что на границе Империи можно дышать иначе — полной грудью. Как благодарна ему за то, что он показал мне эту свободу. Я призналась, что именно то воспоминание, где мы скакали через поле, смеясь и не думая ни о чём, я заберу с собой навсегда.

Я объяснила, что нам больше нельзя видеться. Что это не моя воля — это решает за нас мир, в котором мы живём. Но даже если судьба развела нас, я не держу зла, не жалею ни об одной минуте. Я благодарна. И прошу простить меня.

Когда я поставила последнюю точку, рука дрожала. Бумага была слегка влажной от слёз, которые я старалась не ронять.

Елена бережно взяла письмо, свернула его и спрятала в свой карман.

— Я передам, — пообещала она. — Никто не узнает.

Я молча кивнула и обняла её. Впервые за долгое время мне стало легче. Будто я действительно сняла маску и заговорила своим голосом.

...

Жизнь постепенно вошла в своё русло. После недели хандры я вернулась к верховой езде, начала посещать балы, на которых всё чаще кружил рядом Алексей Ордынцев. С каждым визитом он проявлял больше внимания — тонко, сдержанно, как подобает джентльмену. Но я видела — за этим стояла не только его воля.

Матушка. Её взгляды, её намёки, её удовлетворённые улыбки. Я фыркнула про себя: кажется, она решила навязать мне вдовца. Может, и не самый худший выбор для знатной леди — но точно не тот, о котором мечтала я. Мне было жаль его. Только и всего.

В один из вечеров, когда семья Пожаровых устраивала приём, мы прибыли всей семьёй. Елена всё время приставала с расспросами к учителю Левушки, которого пригласили в качестве сопровождения. Я же всё сильнее ощущала духоту зала, разговоры, смех — всё казалось наигранным, фальшивым.

—Пойду подышу свежим воздухом, — прошептала я Елене, но та даже не услышала — была слишком увлечена расспросами.

Я вышла в коридор, думая немного пройтись. Поместье Пожаровых было огромным, с высокими потолками, длинными залами и извилистыми переходами. Пройдя мимо одной из колонн, я внезапно замерла.

У стены, в полутени, стояла Маргарита Пожарова. Её плечи дрожали. Она уткнулась лицом в платок и беззвучно плакала.

Я хотела тактично отойти, исчезнуть в тени, чтобы не смущать её. Но в тот самый миг Маргарита вскинула голову. Её глаза были красными от слёз, на лице застыло испуганное выражение. Она побледнела, а потом резко вспыхнула.

—Конечно... — прошипела она. — Конечно, это ты.

Я остановилась, растерявшись.

—Тебя стало слишком много, Фролова. — Маргарита шагнула ко мне ближе. — Везде. На балах, в разговорах. Все шепчутся только о тебе. Даже он... даже он смотрит только на тебя.

Я молчала. Что можно было ответить на боль другого человека?

Маргарита продолжала — всё громче, всё отчаяннее:

— Я могу позволить себе что угодно! У меня есть всё! И титул, и приданое, и поклонники, и связи! Передо мной склоняются мужчины! Почему же... почему я не могу получить лишь одного? Лишь его!.. Я бы отдала всё! Всё, слышишь? Чтобы он смотрел только на меня!

Она вскинула голову, и в её взгляде полыхали слёзы и ярость. Я сделала шаг назад, чувствуя, как сжимается сердце.

—Между мной и господином Ордынцевым нет ничего, — тихо произнесла я. — И не будет.

Пожарова расхохоталась — горько, почти истерично:

—Конечно! Ты даже не ценишь того, что имеешь! Иди же! Уходи! Прочь! Прочь из моей жизни!

Я молча развернулась и ушла, слыша, как её голос эхом разносится по коридору.

По возвращении домой я стояла у раскрытого окна своей комнаты. Тёплый ветер касался щёк, развевал шторы, будто звал наружу. Я молчала. В мыслях всё ещё звучали обрывки бала, слова Пожаровой, взгляды, полные сожаления и упрёка.

Сколько же боли носят в себе эти женщины... Сколько масок мы надеваем — чтобы выжить, чтобы соответствовать, чтобы угодить. Мы уехали из Петербурга, покинули мраморные дворцы, но и здесь, в этом крае, оковы остались с нами. Интриги, обязательства, обязанности, чужие желания. Всё то же.

Я задумалась: возможно ли изменить свою судьбу? Самой решать, когда кланяться, а когда подниматься. Сама выбирать, кого любить, с кем говорить, когда молчать. Или это всего лишь детская мечта?

Моё внимание привлекла канарейка. Она начала метаться по клетке, громко чирикать, будто возмущаясь или прося.

Я подошла ближе и тихо спросила:

— Ты хочешь наружу?

Птица прыгнула к дверце.

—Сейчас нельзя, — прошептала я. — Надвигается гроза.

Я взглянула на небо — в нём уже собирались тяжёлые тучи. Ветер стал резким, освежающим. Я закрыла окно и отошла вглубь комнаты. В груди жгло, но я знала: очень скоро что-то должно измениться.