Белая Лилия

Глава 8.2 Цена вольного ветра

Когда раздался звук фанфар, возвещающий об открытии ярмарки, по толпе пробежал живой гул. Вскоре начался конный парад. Я, наряду с кавалеристами, должна была участвовать в выступлении, и хотя сердце слегка дрожало от волнения, я держалась с достоинством.

Костюм кавалериста сидел плотно, почти сливаясь с моей форменной одеждой для верховой езды. Штаны, сапоги, куртка с короткими фалдами — всё это непривычно, но удивительно удобно. Даже плотный мундир не стеснял движений. Только волосы, тщательно убранные под фуражку, всё время стремились вырваться наружу.

Мы выехали чётко, как учили: тройки, маневры, развороты. Я ехала в центре построения — главной фигурой, как и решила матушка, и видела, как толпа с восторгом следила за каждым нашим движением. Ветер хлестал в лицо, лошадь слушалась тонко, как будто сама знала маршрут. Я сдерживала улыбку — мне было хорошо.

И вдруг я увидела его.

Облокотившись на деревянный столб, среди казачьего сектора, стоял Григорий. Одетый по всем правилам — в расшитой бешметке, с кинжалом на поясе, в новой папахе. Он не шевелился, только смотрел. Прямо на меня. Взгляд был пристальный, глубокий… и почему-то горький.

На миг всё вокруг словно стихло. В сердце дрогнуло что-то тонкое, тревожное.

Наши глаза встретились.

Он не улыбнулся. Не отвёл взгляда сразу. Но через секунду поднял руку, поправил папаху, отвернулся — и ушёл в сторону, растворившись в толпе.

Я едва заметно выдохнула. И почувствовала, как что-то кольнуло в груди — обида, разочарование, неопределённость. Прочёл ли он письмо? Понял ли? Простил ли меня?

Я не знала. Только ехала дальше, сохраняя ровную осанку и спокойствие на лице. Но внутри — всё снова перевернулось.

После выступления меня тут же окружили аристократы — мужчины галантно склоняли головы, дамы хлопали в ладоши, не скупясь на похвалы. Кто-то восторгался ловкостью, кто-то — грацией, а кто-то, я уверена, делал это просто из вежливости. Я лишь кивала, благодарила, стараясь держать ровное лицо, хотя сердце всё ещё колотилось от напряжения.

Даже Маргарита Пожарова, стоявшая немного в стороне, подошла и произнесла сухо:

—Неплохо, Фролова. Выглядите... уверенно.

Это, видимо, и был комплимент. По крайней мере, в её исполнении.

На помощь пришла Елена — я уже начинала задыхаться под этим потоком внимания. Она ловко подхватила меня под руку и, извинившись перед окружившими, увлекла в сторону шатров.

—Спасаю тебя, пока не затоптали, — шепнула она и хихикнула.

Я рассмеялась облегчённо, вдохнула глубже и наконец почувствовала себя свободнее.

— Но я не просто так, — добавила подруга. — Есть новость. Очень интересная.

—Что ещё? — спросила я, поправляя перчатки.

—Казаки готовят ответ. Тоже решили выступить. Свои номера, песни, танцы, сабельные трюки. И, — она выразительно подняла брови, — твой Григорий тоже будет выступать.

Я почувствовала, как внутри что-то кольнуло — то ли волнением, то ли тревогой. Или... радостью?

—Вот как? — попыталась я сохранить невозмутимость.

—Да, — кивнула Елена. — Его друг, тот самый громила, рассказывал лакеям, что они готовят «то, чего дворяне ещё не видывали». Сцену уже ставят прямо у края казачьих шатров.

Я посмотрела в ту сторону, за людской толпой, за прилавками и флажками — там, где стояли расписные казацкие палатки. И сердце у меня вновь заколотилось. Почему-то казалось, что этот день ещё не закончился.

И, улизнув из толпы, мы с Еленой направились к казачьим шатрам — туда, где уже начиналась их долгожданная часть праздника. Толпа редела в этом направлении, будто притягиваемая чем-то неведомым, будто заранее зная: будет зрелище. И оно, безусловно, было.

Казачье выступление оказалось ярким, как полуденное солнце, и полным грубой, первозданной красоты. Музыка лилась из балалаек и бубнов, в такт ей лязгали сапоги, звонко щёлкали каблуки, и сабли в руках мужчин вспыхивали в воздухе, будто сами становились языками пламени. Они плясали — не для нас, не ради похвалы, а как будто для самой земли, для ветра, для тех степей, что вырастили их.

Среди них я сразу заметила Григория. И Михаила — его тень и якорь, как всегда, рядом. Но взгляд мой всё равно возвращался к одному лицу. К нему.

Он двигался резко, точно, будто каждым шагом разрезал пространство. И вдруг — посмотрел. Прямо на меня. Через пляску, сквозь круг танцующих. Пронзительный, колючий взгляд, в котором было слишком многое: огонь, вызов, смех и что-то, от чего перехватывало дыхание.

Я почувствовала, как на щеках вспыхнул румянец. И вдруг — мне захотелось взять реванш. За всё. За тот бал. За его танец. За то, что смеет так смотреть.

Я чуть прищурилась — и обворожительно улыбнулась. Медленно, будто в насмешку, развернулась и пошла прочь, потянув за собой растерянную Елену.

—Наташа! Но он же только начал! — возмутилась она, запинаясь на ходу.

—Именно поэтому, — бросила я, не оглядываясь.

За спиной донёсся раздражённый, почти обиженный фырк. Я узнала его сразу — Григорий. Но пляска продолжилась, а я шагала прочь, зная, что оставила за собой след. Пусть теперь сам танцует, зная, что я отвернулась.