Белая Лилия

Глава 9.3 Зов крови

Мы скакали всю ночь.

Гриша впереди — как бешеный, будто сам черт за ним гнался. Я — чуть позади, держу темп. Упрямый он… всегда был упрямым.

Смотрю на его спину — худощавую, сгорбленную от напряжения, как пружина. И вспоминаю.

Мелкий он был… совсем пацан, дерзкий, дикий. Помню, как впервые поймал его ночью в огороде — редьку таскал. А я, старший сын хозяина, естественно, кинулся ловить воришку. Поймал. Да так схватил, что сам удивился — тощий, а дерется как барсук.

Синяков потом на обоих хватило. Но с того вечера мы и сдружились. Странно это… когда-то я его учил, как сети плести, как ежей жарить, как в реке не утонуть. А теперь вот — скачу за ним, как за вихрем, по ночным степям.

Гриша всегда тянул беду. Проблемы сами к нему липли. Но вот сейчас… сейчас у меня плохое предчувствие.

Он молчит, не оглядывается. Только стиснул зубы и едет, будто в этом мире осталась одна цель.

Я смотрю на его лицо, освещённое бледным светом луны — и оно совсем не то, что прежде. Не дерзкое. Не весёлое. А хмурое, острое, сосредоточенное. Как у человека, который впервые по-настоящему боится.

Боится не за себя.

Кажется, он нашёл ту беду, за которую стоит умереть. Или — жить.

Я криво ухмыльнулся, пытаясь хоть немного сбавить напряжение:

—Слушай, может, привал? Дух перевести, воду глотнуть…

Но Гриша только мотнул головой.

— Не время. Лагерь где-то на юго-запад, помню… Я у них табак менял. На коз.

Я вздохнул. Конечно, у него с ними и это было… Табак, козы, черт его знает, что ещё.

— И что ты будешь делать, когда доедем? — спросил я. — Думаешь, отдадут просто так? За красивые глаза?

Он на секунду промолчал, а потом выдохнул:

—Буду драться. Землю жрать, если надо. Но заберу её. Хоть сам и не вернусь.

Я посмотрел на него. Брови нахмурены, губы сжаты, взгляд — как у волка, что нашёл след.

—Знаешь, брат, — сказал я тихо, — не она первая, и не она последняя. Бабы… они как река. Уходят. Возвращаются. Мутные. Светлые.

Гриша резко обернулся, взглядом прожигая насквозь.

— Ты не знаешь её. Не читал, что она мне писала. Не видел, как смотрит. Она не как река. Она как звезда. Одна.

Я хмыкнул. Ну да. Всё серьёзно.

Стиснул поводья. И мы снова тронулись вперёд, в рассветный туман.

Если уж он решил — остановить его будет невозможно.

...

Ближе к вечеру в шатёр снова заглянул Батыр. Молча вошёл, поставил у стены чашку с водой и кусок лепёшки, присел рядом, обняв колени. Я смотрела на него. Он был худ, почти прозрачный, и при этом в глазах — странная взрослость. Взгляд человека, который уже многое понял.

— Ты немного перестаралась, — наконец сказал он, не глядя на меня. — Атамар боится. Хочет знахаря позвать. Чтобы омыл, изгнал бесов. А потом свадьбу сыграть. Это… плохо.

Я хмыкнула и уставилась в пол. Настроение сразу скатилось в трясину.

— Ну и что же теперь? — спросила я. — Как мне этой свадьбы избежать?

Мальчик долго молчал, будто взвешивал слова. Потом поджал губы:

—Умереть… или сбежать.

Смешок вырвался из меня сам собой. Весело, ничего не скажешь.

—Замечательный выбор. Особенно когда ты связана, и кругом лагерь, набитый горцами.

Я устало прилегла на бок, подперев щекой скрюченные руки. Хандра, как туман, медленно стелилась внутри. Но чтобы не погрузиться совсем — я перевела взгляд на мальчика.

— А тебя… почему ко мне приставили? Кормить пленницу?

Он пожал плечами. Несколько секунд молчал, потом глухо ответил:

—Никто не приставлял. Никто не знает, что я здесь. Я тебе свою еду приношу.

Я приподнялась.

—Как это — свою?

—Заложников не кормят, — сказал он просто. — Им дают один раз, когда решают, выкупать или убить. А так… чем слабее ты, тем меньше шансов, что сбежишь. Никому ты не нужна.

Он снова обнял колени. Не жаловался, не оправдывался. Просто говорил, как есть.

И в этот момент я впервые почувствовала — в нём что-то есть. Что-то хрупкое и драгоценное. Как у птенца, которого кто-то подкинул в чужое гнездо.

Я уставилась на него, потрясённая. Этот ребёнок... Почему он? Почему помогает?

—Почему ты… отдаёшь мне свою еду? — прошептала я. — Почему вообще… помогаешь?

Батыр замолчал. Смотрел в пол, теребил край своей рубахи. Потом тихо, не глядя на меня, ответил:

— Ты похожа. На мою маму. Наверное… Я плохо её помню. Обрывками только. Но у неё были такие же руки… белые. И волосы… длинные, светлые.

Я не выдержала. Комок подступил к горлу. Я сдержалась изо всех сил — но голос всё равно дрогнул: