Белая Лилия

Глава 9.4 Зов крови

В поместье Фроловых стояла мрачная тишина. Такая, от которой звенит в ушах, и кажется, будто сам дом затаил дыхание. Слуги крались на цыпочках, как в часовне перед отпеванием — боялись пошевелиться, не то что слово сказать.

Я, как заведено, проверял порядок. Ночь почти миновала, но спокойнее не становилось. Прошёл день с тех пор, как юная барышня пропала. День тревог, слухов и тревожного ожидания. Господин то скакал в город, то отправлял гонцов. Говорят, Ордынцев собирает поисковый отряд — к полудню, не раньше. А мы здесь, в ожидании. Как в тисках.

Хозяйка… Хозяйка словно сама не своя. То лежит, глядя в потолок пустыми глазами, то бродит, как душа умершего, по залам, едва касаясь пола. Говорить с ней невозможно — не слышит. Не ест. Не спит.

А внизу, в людской, как всегда — куриный шепот. Гадкие, трусливые слухи. Кто-то говорил, что барышню унесли горцы. Кто-то — что она сама сбежала, будто с кем-то. А один подлец прошептал — мол, вернётся ли чистой? Словно щенок потерялся, а не человек.

Я пресёк. Грубо. Жестко. Чтобы рот больше не открывал. Но… такие слухи растут, как плесень. Снова и снова.

Сейчас я стоял у дверей покоев госпожи. В руках у меня был отвар — травы, что велел заварить лекарь. Что-то для сердца, что-то — чтобы уснуть.

Я постучал. Тихо. Потом вошёл.

Она лежала в полумраке, закутанная в плед, с лицом, белее подушки. Глаза открыты. Не моргает.

—Госпожа, — осторожно сказал я. — Вот отвар. Как доктор велел. Вам надо бы…

Она не шелохнулась. Только чуть повернула голову. Губы дрогнули, будто хотела что-то сказать. Но не сказала.

Я поставил чашку на столик. Смотрел на неё и не знал, что хуже — когда человек плачет или когда он уже не может.

Вдруг, госпожа приоткрыла глаза. Лицо — белее подушки, губы пересохли.
— Есть ли вести? — прошептала она.

Я покачал головой.

Она тяжело вздохнула и вновь закрыла глаза. Я видел не барыню — мать. Изломанную, измученную, ту, что, казалось, каждый миг прокручивает в голове одну и ту же сцену.

Я подошёл ближе, с отваром, как велел лекарь. Помог ей приподняться. Но она лишь отхлебнула и тут же закашлялась, подавилась.
Я поспешил подать платок, подождал, пока дыхание у неё выровняется. Потом она вновь легла, глядя в потолок, будто не видя его вовсе.

— Я помню… её лицо, — прошептала она. — Последний миг, когда мы встретились глазами. Ужас… и эта глупая, страшная храбрость. Она спасла нас… Но какой ценой?

Я не ответил. Молчал. Кто я такой, чтобы судить или утешать?

—Это должна была быть я, — продолжала она. — Я мать. Я должна была… Я ведь пыталась. Кричала, тянула поводья, цеплялась руками, до крови. Но эта треклятая лошадь… она не слушалась. Она слушалась только Наталью.

Я заметил, как её пальцы судорожно сжались на простыне. И тут впервые за всё утро по щеке госпожи скатилась слеза.

—Лучше бы я осталась там… А она спаслась. С Лёвушкой…
Может, тогда… было бы хоть чуть меньше боли.

Я стоял молча, опустив голову. Эти слова она говорила не мне — себе.

Потом она вновь заговорила, уже почти шёпотом:

—Если есть хоть капля милости у святых… Если Бог не отвернулся от меня…
Пусть вернёт её. Живой. Пусть убережёт.

Она замолчала. И я, не произнеся ни слова, тихо вышел, прикрыв за собой дверь. Снаружи уже разливался бледный свет — серый рассвет, как между надеждой и страхом.

—Господь услышит вас, барыня, — тихо сказал я, будто к себе, но достаточно громко, чтобы она услышала. — Обязательно.

Она не ответила сразу. Только прикрыла глаза, сжав тонкие пальцы на груди.

—Хоть бы жива… хоть бы здорова, — выдохнула наконец. — Больше мне ничего не надо.

Я кивнул, молча, взял поднос с чашкой и хотел было откланяться. Но тут… вдруг — топот. Сначала глухой, потом ближе, громче. Ржание. Голоса.

—Посмотрите, Захар… — слабым голосом сказала барыня, — что там такое?

Я подошёл к окну… И всё выпало из рук. Поднос с глухим звоном ударился об пол, чашка покатилась в угол. Я стоял, не в силах вымолвить ни слова.

Во двор въехали. На взмыленном коне — казак в красной рубахе. А в его руках… в его руках лежала она.

Наталья.

Бледная, измождённая, в разодранном платье… но она. Живая. Господи, она живая.

Я сразу узнал это платье — сам помогал его подбирать, с кружевом и пуговками на манжетах. А теперь — тряпки. Но какая разница?

За моей спиной раздался испуганный голос:

—Что там? Захар?

Я обернулся. Анастасия приподнялась на постели, взгляд встревоженный, дрожащие руки.

—Это… это младшая госпожа, — едва выговорил я.

И не успел я договорить — как она вскочила, будто вся боль, весь страх — отступили. Босиком, в одной сорочке, с растрёпанными волосами, она метнулась мимо меня и выбежала вон, вниз по лестнице, прямо во двор.

А я остался стоять. Не дыша. Только стиснув руки, чтобы не дрожали.
И тогда я понял — случилось чудо.