Белая Лилия

Глава 10.1 Герой не моего сердца

Слабый, едва различимый голос звал меня:
— Наталья… Наталья...
Точно также, как тогда, у самого края обрыва.

Я резко вдохнула и очнулась. Виски ломило, всё тело ныло от усталости, но первое, что я увидела — знакомый белёный потолок, а затем тонкое чириканье в углу. В клетке, дрожа на тонких лапках, прыгала канарейка. Как только я открыла глаза, она оживлённо запела, будто тоже почувствовала моё пробуждение.

Я была дома.

Сначала это показалось мне блаженной иллюзией — слишком ясной, чтобы быть правдой. Я моргнула раз, другой. Потолок не исчез. Канарейка не умолкла. И тогда я вдруг, сама не понимая как, расплакалась. Горячие слёзы покатились по щекам — тихие, щемящие, не от боли, а от чего-то большего.

Я не знала — была ли вся эта страшная история сном, бредом, или… правдой. И всё же тело помнило. Каждая царапина, каждая тянущая боль в мышцах, натертые ладони, и саднящее, обожжённое хлыстом плечо — всё подтверждало: я выжила. Это было. Всё было.

И я — жива.

Яркими, болезненными вспышками в голове пронеслось всё пережитое: душный шатёр, хриплый голос Атамара, его грязные руки, запах пота и дыма, стук сердца в груди, как барабан перед казнью… Страх. Бегство. Горы. Обрыв.
И — Батыр.

Я резко открыла глаза шире и за озиралась по сторонам. Где он?

—Батыр? — прошептала я одними губами, не то взывая, не то спрашивая. — Где ты?

Но в комнате было тихо. Ни мальчишеской фигуры, ни тех ясных голубых глаз — никого. Только канарейка продолжала выводить свою звонкую трель, будто и не ведала, что в мире может быть горе.

В это мгновение в комнату заглянула рыжеволосая служанка. Увидев, что я проснулась, она ахнула, прижала руки к груди и тут же выбежала из комнаты, громко зовя кого-то.

Спустя несколько мгновений дверь распахнулась, и в комнату почти вбежали мать и Левушка.

—Наташа!.. — голос матери сорвался в плач, и она бросилась ко мне, обнимая так крепко, словно пыталась вновь родить меня из своих объятий. — Господи, родная моя, девочка моя… ты жива… ты вернулась!

Я чувствовала, как её руки дрожали, как к глазам подступали слёзы. Левушка взобрался на кровать с другого края и сжал мою ладонь своими крошечными пальцами.

— Ты нас так напугала… — матушка гладила мои волосы, целовала в висок. — Три дня ты была как в горячке… то открывала глаза и не узнавала никого, то снова проваливалась в сон. Слуги говорили, ты всё шептала что-то… имя брата, "Батыр", ещё что-то. А я сидела рядом, боялась дышать…

Я ничего не могла сказать. Только слушала, вдыхала родной запах её духов, ощущала тепло Левушкиной руки и чувствовала, как по щекам вновь катятся слёзы — теперь уже не от страха, а от того, что я дома. Я действительно дома.

Выслушав матушкины слова, я с трудом приподнялась на локтях, несмотря на боль и слабость, и, будто хватаясь за единственную мысль, прерывисто спросила:

—А... мальчик? Батыр... Где он? Он был со мной… Он помог мне сбежать…

На мгновение лицо матушки словно окаменело. Я сразу заметила, как в её взгляде мелькнуло что-то холодное — тревога, может, отвращение, а может, просто страх.

—Мы… — она запнулась, — мы нашли только тебя, Наташа. Рядом никого не было.

Всё внутри сжалось. Я словно вновь упала в ледяную реку. Мы были вместе… Я держала его… Я… я не могла отпустить…

—Значит… — губы пересохли, — значит, он… утонул?Упал в ущелье?

Тело сотрясла дрожь, глаза заслезились, паника подступила, накрывая с головой. Нет. Только не он. Маленький, храбрый, со светлыми глазами и деревянным крестиком в кулаке…

—Наташа, милая, прошу, не мучь себя, — матушка обняла меня, её ладони дрожали не меньше моих. — Алексей уже знает. Он приказал прочесать окрестности. Лагерь этих дикарей найден. Если мальчик жив, его обязательно отыщут. Обязательно.

Я судорожно кивнула, но в голове всё ещё звучал крик Атамара, хлыст, Батыр, пыльная дорога… всё перемешалось.

—Так… — я сглотнула, — выходит, это… это Ордынцев меня спас?

Матушка взглянула на меня с той теплотой, с какой, должно быть, смотрят на спасённое дитя.

—Да, Наташа. Именно он. Он поднял весь гарнизон. Он добился права на обыск, выехал с людьми в поле, рисковал… всем. Ради тебя. Он и привёз тебя домой… на руках.

Я закрыла глаза.

На руках…

Но я помнила другое.

Горный обрыв, горячие руки, голос… не холодный, не властный. Знакомый. Родной. Но кто?

Значит, правда снова была закопана глубже слов.

Мать, продолжая говорить, поведала, что лагерь горцев захвачен, и теперь над ними идут суды по всем имперским законам. Правосудие восторжествует, говорила она, как будто это могло стереть следы хлыста на спине или убрать вкус страха из горла.

Я лишь кивнула, не в силах больше говорить. Но перед тем как они вышли, я слабо прошептала: