Белая Лилия

Глава 11.2 Охота и мишени

Следующий день начался суетливо. Матушка бегала по поместью, отдавая указания слугам, а я, понурив плечи, выполняла роль покладистой дочери. Улыбалась гостям, обсуждала с дамами прошедший бал и восхищалась охотничьими историями, в которых, как водится, правды было меньше, чем в сказках.Скучно. Пусто. Будто душу мою кто-то вычистил веником и оставил на сквозняке.

Но всё изменилось в одно мгновение.

На коне, в окружении двух запылённых слуг, въехал отец. И за ним — повозка. Сердце сжалось ещё до того, как я поняла, что именно происходит.
Ордынцев. Лицо бледное, глаза закрыты. Грудь едва приподнималась.
Кровь. Столько крови...

Я замерла. Всё внутри застыло, будто время вернулось назад. Тот шатёр. Страх. Бессилие. Леденящее ожидание смерти.
Я чуть не упала, но Лёвушка успел подхватить меня за локоть. А потом — всё в тумане. Всполохи голосов, бегущие слуги, крики матушки. Его перенесли в гостевые покои. Врачей вызвали немедленно.

До самого вечера никто не знал, выживет ли он.

Мы с Еленой сидели в гостиной, но я не слышала ни одного слова. Ни о новых нарядах, ни о лошадях генерала. Перед глазами стояло только его лицо — безжизненное, мраморное. Я и не думала, что могу так бояться.

И вот, под вечер, двери в его покои открылись. Вышел главный врач — усталый, осунувшийся.

—Пуля извлечена. Рана зашита. Всё остальное — за телом. У него крепкий организм. Надеюсь, переживёт.

Надежда. Слово, от которого меня бросило в дрожь.

Матушка велела тут же подготовить комнату для его выздоровления. Она распорядилась, чтобы всё было на высшем уровне. Отец, убедившись, что Алексей Семёнович в надёжных руках, уехал обратно к охоте. Не растерялся — таков уж он, военный.

А я...

Я попросила разрешения помогать. Дежурить со служанкой. Протирать лоб, менять повязки, приносить лекарства.

Матушка кивнула, не задавая лишних вопросов.
Слава Богу.

Мне нужно было быть рядом. Нужно было знать, что он — жив...

Комната была полутёмной, лишь слабое пламя лампы колыхалось в углу, бросая дрожащие тени на стены. Я осторожно закрыла за собой дверь. Запах трав, спирта и пота ударил в нос, горький, тревожный.

Он лежал бледный, почти прозрачный, как будто вся кровь, что давала жизнь, вытекла вместе с той злополучной пулей. Перевязи туго стягивали грудь, под ними слабо поднималась и опускалась его грудная клетка. Лоб блестел испариной. Он бредил — тихо, будто шептал что-то кому-то, но слова сливались в неразборчивый поток.

Я подошла ближе. Сердце сжималось. Это не был тот Алексей Семёнович, которого я привыкла видеть — сдержанного, невозмутимого, словно вырезанного из камня. Сейчас передо мной лежал человек, уязвимый, измученный, беспомощный. И мне стало страшно.

Я опустилась на край кровати, прогнала служанку — та только молча кивнула и ушла, благодарная за замену.

Влажная ткань на его лбу уже нагрелась. Я взяла другую, смочила в прохладной воде и отжала, аккуратно коснулась кожи. Он дернулся. Я испугалась, но не отпрянула — просто гладила его лоб, виски, щёку, будто пытаясь забрать жар себе.

—Потерпи... — прошептала я. — Ты сильный. Ты справишься.

Врач сказал, что эта ночь решающая. Мы ничего не можем сделать — только ждать. Смотреть, как его тело борется.

А я... Я и не знала, что чувствую. Жалость? Привязанность? Или что-то большее?

Он снова что-то прошептал. Я наклонилась ближе, но разобрать слова не смогла. Только уловила своё имя. Наталья. На губах его, имя — моё.

Моё.

На глаза навернулись слёзы. Я взяла его ладонь — горячую, влажную — и прижала к своей щеке. Хотелось только одного: чтобы он открыл глаза. Улыбнулся. Сказал своё привычное «вы чересчур упряма, барышня Фролова».

И всё бы стало на свои места.

Но он продолжал бредить.

А я — сидела рядом. До самого утра.

Минуты тянулись, как раскалённая смола. В комнате царила тишина, прерываемая только его сбивчивым дыханием и редким скрипом кровати, когда он вздрагивал в лихорадке. Мне казалось, что каждое движение, каждый новый шепот — предвестие чего-то страшного. Я замирала от малейшего его вздоха, боясь, что вдруг… вдруг сердце остановится.

Я всматривалась в его лицо, болезненно-бледное, влажное от жара. Оно будто изменилось — не было привычной отстранённой сдержанности, маски, которой он так мастерски пользовался. Нет… передо мной был не Ордынцев, офицер, полковник, герой бала, а просто человек. Ранимый. Живой. Чужой и близкий одновременно.

Мой взгляд невольно скользнул ниже — к ключицам, к перебинтованной груди, где едва заметно ходила дыханием мускулистая грудная клетка. Я опустила глаза, смущённая. Даже это — его тело — было собранным, выдрессированным, как и вся его сущность. И почему-то это поразило меня. Он всегда казался холодным, почти мраморным. А сейчас... такой живой, почти беззащитный. И от этого страшно притягательный.

Я отвела взгляд и занялась тряпкой, снова промачивая её в тазу, как вдруг…

—Ирина… Ирина… — глухо сорвалось с его губ.