Белая Лилия

Глава 12.2 Сердце под замком

После завтрака я оседлала Лилию и выехала за ворота. Хотелось просто… проехаться. Не думать. Не говорить. Летний ветер трепал подол платья, солнце щекотало шею, и лошадь весело фыркала, будто тоже была рада этому утру.

Я вдруг вспомнила праздник — тот день, когда на скачках мы с Гришей соревновались. Как я лихо вывернула перед его носом, а он потом ругался, возмущённый и поражённый одновременно. Как его лицо вытянулось, когда я сказала, что обучалась верховой езде в пансионе. Он тогда недоверчиво покачал головой, а потом улыбнулся. Широко. По-настоящему.

Я тоже улыбнулась. Тепло так, невольно.

Наверное, я действительно напишу ему сегодня.

Вернувшись в поместье уже под вечер, я поднялась в комнату, умылась, зажгла свечу и села за письменный стол. Бумага хрустнула под рукой. В голове всё ещё шумел ветер.

«Дорогой Григорий…» — я вывела осторожно, будто боясь испортить тишину.

Я писала ему просто. Спрашивала, как он, как здоровье, как его близкие. Пересказала вкратце последние дни, совсем немного, избегая ненужных подробностей. Про Алексея не было ни слова. Лишь в самом конце я упомянула похищение — что со мной теперь всё хорошо, я жива, здорова, и не стоит тревожиться, если вдруг он беспокоился.

Мне вдруг стало легче. Я вздохнула, взяла сургуч и уже потянулась за печатью, когда в дверь негромко постучали.

—Барышня, — раздался голос служанки. — Левушка не может уснуть. Просит вас. Только вас.

Я улыбнулась. Конечно. Он снова хочет, чтобы я читала ему те самые сказки, которые матушка строго-настрого запретила — «недопустимые, чужеземные, вредящие православному воображению». Особенно одну — про деревянного мальчика с длинным носом.

Я запечатала письмо и отложила его на край стола.

—Сейчас иду, — крикнула я, поднимаясь.

Канарейка в клетке тихо чирикнула — будто в знак согласия. Я провела пальцем по спинке стула, посмотрела в окно, где закат только-только начинал золотить край неба — и вышла из комнаты.

Когда я вернулась в комнату после Лёвушки, то не сразу поняла, что происходит. Всё встало на свои места, когда я увидела матушку, стоящую у стола, с моим письмом в руках.

Моим письмом Григорию.

Я встала, будто вкопанная. Мысль ударила в голову — я не запечатала его. Оставила, как дура, на виду. И в следующий миг щёку обожгло — матушкина пощёчина, быстрая и сильная.

—Как ты посмела?! — закричала она, и её голос звенел, как треснутая медь. — Ты… ты всё это время не забыла этого казака?! Переписываешься с ним?! Кто тебе дал на это право?! Кто тебя этому научил?!

Я стояла молча, пока она металась по комнате, размахивая письмом, будто это был компромат на изменницу.

— Ты выбираешь этого низкорожденного?! Эту грязь, когда у тебя был Алексей?! Когда он… он… дворянин! Уважаемый человек! Что он в тебе нашёл, спрашивается?!

И тогда во мне что-то оборвалось.

—Алексей признался мне, — прошептала я, потом громче, чётче: — И я ему отказала.

Матушка застыла. Губы её задрожали от ярости. Вторая пощёчина. Резкая. Ещё сильнее. Голова у меня дёрнулась вбок, глаза защипало, но я не закричала. Я только рассмеялась — глухо, зло, на грани истерики.

—Да, отказала, — выдохнула я, хватая пачку писем с комода. — Он всё знает. И принял это. Потому что, в отличие от вас, матушка, он уважает моё сердце.

Я швырнула письма к её ногам.

—Хотите копаться в чужом? Так вот, читайте. Всё — читайте!

Она была потрясена. Глаза её метались между письмами, моим лицом, письмом Грише. Лицо побледнело, а потом снова налилось злостью. И в третий раз её ладонь ударила меня. Я пошатнулась, упала на колени, уткнулась в ковёр, смеясь и плача одновременно.

— Ты из этого дома выйдешь только как невеста! — прошипела она, сминая и разрывая письмо. — Иначе — никогда!

Сквозь шум в ушах я услышала, как хлопнула дверь. Она ушла.

Я осталась лежать на полу, прижимая ладонь к горящей щеке. Щеки текли слёзы. Смех исчез. Осталась только горечь. И в этой тишине вдруг, как отголосок далёкой надежды, раздалось слабое щебетание канарейки. Она сидела в своей клетке, у окна, и глядела на меня, словно пыталась понять, зачем мы, люди, так усложняем свою жизнь.

…

Как и обещала, матушка не ограничилась одной пощёчиной — она лишила меня свободы. На следующее утро, не дав мне и чашки чая, в комнату вошёл отец.

Обычно он был тих и сдержан, не вмешивался в женские дела. Но не в этот раз. Очевидно, ему преподнесли ситуацию в нужных красках — без деталей, без моего взгляда. Только матушкин голос, уверенный, возмущённый, непреклонный.

—Отныне, — сказал он, глядя на меня сурово, — ты не выйдешь за порог без сопровождения. И я не о служанке говорю, Наталья. Я о людях, которые служили мне верой и правдой. Мужчины, которым я доверяю. Они будут следить за всем, что происходит — и за тобой в том числе.

Я только сжала губы. Он говорил так, будто я преступница. Будто я совершила нечто ужасное, недопустимое. А ведь я всего лишь написала письмо. Письмо, которое так и не дошло…