Белая Лилия

Глава 13.4 На краю

Бабушка Агафья сидела в кресле, когда мы вошли. Её лицо помрачнело, как предгрозовое небо.
— Что неминуемо, то будет, — проговорила она и перекрестилась.

Степан помог мне усесться. В руках у меня появился кружка — тёплая, с чаем и мёдом. Я даже не помню, как она туда попала. Пальцы дрожали.

—Спи, душенька, — прошептала Агафья. — Пей. Потом — говорим.

Но я не могла молчать. Я хотела понять. Хотела услышать правду. Хотела, наконец, проснуться, как велела та женщина в моих снах.

И бабушка начала говорить.

Они были знакомы с детства — Ирина и Алексей.
Им прочили счастье. Радость. Будущее. Но жизнь распорядилась иначе.

После свадьбы Ирина стала хрупкой, словно фарфор. Сгорела — быстро, как свеча. Алексей верил, что это болезнь. Но бабушка знала правду.

—Она была с ребёнком, — шепнула она. — Но никто ему не сказал. Ирина хотела выносить. Упрямая, светлая девочка… Алексею было бы тяжело это знать. Он бы всё себе простить не смог.

Я прижала ладони к лицу. Мне было жалко Ирину — и жалко его.
Но сильнее всего мне было… жалко себя.

— Он не любит меня, — прошептала я. — Он любит её, бабушка. Он видит во мне её. Это… несправедливо.

Агафья Ивановна кивнула.
— Знаю. Он цепляется за тень. За отголосок. И сам себе судьбу портит.

Я сглотнула. Впервые за долгое время я чувствовала себя по-настоящему пустой.

— И что же мне делать?.. — спросила я тогда, глядя на огонь в камине, будто он мог ответить за Агафью Ивановну.

Губы у меня дрожали, голос был сдавленным.
— Мы помолвлены. Родители устроили всё. Мне… мне некуда бежать.

Старушка сидела в своём кресле, укутанная в вязаную шаль, перебирала спицы. Посмотрела на меня чуть искоса, хмыкнула — не осуждающе, а с иронией, будто знала этот разговор наизусть.

—Алексей, — протянула она, — упрямый, да. Строптивый, как жеребец с больной ногой. Но насильно — не женится. Не тот он человек. Пусть и видит в тебе свою Ирину — ты ему не Ирина. И если ты скажешь "нет", — по-настоящему, — он поймёт. С трудом, с кровью, но поймёт.

Я прикусила губу.
— А родители? Они не поймут. Они не услышат. Матушка… она…

—Матушка твоя, — прервала Агафья, — крепка, не спорю. Но и она не всесильна.
Ты сейчас, девонька, на распутье стоишь. Две дороги перед тобой.

Одна — смериться. Надеть платье покойной. Стать тенью, которую Алексей будет гладить по волосам, шепча другое имя. Мягко лечь в эту роль, как в гроб.
Только знай — жизнь не любит насмешек. Она за это дразнение мстит.

А другая дорога — бороться. Сквозь страх. Сквозь позор. Сквозь крики родных и сплетни общества. Выгрызать свободу своими зубами. Сломать решётку клетки.

И вспомнить, что ты — та, чья душа в седле рождена. Не забывай этого. Тебя не просто так тянет в поле, к ветру, к скачке. Ты не создана для золотых цепей.

Я долго молчала. Слова бабушки остались во мне как горящие угли.Я знала — решение должно быть моим. Только моим. Не Алексея. Не матушки. Не даже бабушки Агафьи.

— А что будет с ним? — прошептала я. — Если я скажу "нет"?

— Я с ним поговорю, — ответила старушка. — Как в детстве. Напомню, кто он есть. Если у него осталась хоть капля совести — он отступит.

На следующее утро я поняла — мне нужно домой. Поместье Ордынцева, ещё вчера казавшееся спасением, вдруг стало тесным, душным…Словно воздух здесь тянулся с привкусом чужих воспоминаний. Не моих. Не живых.

Когда я сообщила бабушке Агафье о своём решении, она лишь понимающе кивнула — будто всё предугадала.
— Езжай, душенька, — сказала она, не глядя мне в глаза. — Только запомни: живут не по долгу, а по сердцу. По долгу — только умирают медленно.

Я молча подошла, обняла её. Впервые — по-настоящему.
Старенькое тело под шалью было как травинка — лёгкое, будто она вся из воздуха и молитв.

Почему-то внутри защемило. Я не могла объяснить, откуда это чувство…
Но мне вдруг показалось — мы больше не увидимся.

Я не плакала. Только сжала губы, кивнула Степану, и мы молча пошли к экипажу.
Абрикосовые сады, ещё вчера такие тёплые и золотые, сегодня казались чужими.

В этот момент я знала — теперь мне предстоит последний акт этой пьесы.
Бал.
Маскарад.
И развязка.