Белая Лилия

Глава 14.2 Танец перед рассветом

Елена удалилась, чтобы привести в порядок макияж, а я осталась одна — и, должно быть, впервые за весь вечер почувствовала настоящий покой.
Я медленно вышла на террасу. Воздух был прохладным, звезды над головой — неподвижны, как чужие глаза. Я глубоко вдохнула — и в этот миг увидела её.

Маргарита стояла чуть в стороне, будто спрятавшись от чужих взглядов. Одна.
Хрупкая, в роскошном платье. Держа в тонких пальцах бокал вина, она задумчиво смотрела вдаль, куда-то за кроны деревьев.

Я сразу поняла: она не хотела быть здесь. Я видела её лицо, когда матушка объявляла дату венчания.

Как она побледнела. Как сжала губы до крови, лишь бы не расплакаться.
Как тихо исчезла с танцплощадки, слившись с толпой…

Но долг — особенно дворянский — жесток и упрям. Он не разрешает чувств, он требует улыбки.

Я подошла. Она услышала мои шаги, медленно обернулась, вытирая уголок глаза. Когда увидела меня, прищурилась и с ядом прошептала:

—Пришла позлорадствовать? Всем уже ясно, что ты победила.

Я чуть фыркнула.
— Нет. Злорадствовать — не в моём вкусе. Она молчала, но и не прогоняла.

Молчание между нами — как шаткий мост: не держит веса, но позволяет перебраться.

—Когда нас выслали из столицы, — начала я, — я была… счастлива.
Думала, что наконец заживу без интриг, без наблюдений, без цепей.
Я мечтала о свободе, Маргарита. О такой, о какой нам не рассказывали в институте благородных девиц.

Она продолжала молчать. Я чувствовала, как дрожит её бокал в руке.

— Но оказалось, что здесь, вдали от Петербурга, всё даже строже. Жестче. Теснее.
Те же маски. Те же правила. Только стены ближе.

Маргарита фыркнула, даже не глядя на меня:

—Мне что, теперь тебя жалеть?

Я улыбнулась.

— Нет. Мне не нужно сочувствие. Но знаешь… мне повезло. Появился один человек. Он показал мне, что можно жить иначе. Без притворства. Без фамильных портретов на стенах и страха за репутацию.

Я замолчала. Маргарита смотрела на меня, не мигая. Я видела в её взгляде — она не понимала. Не верила.

—Скоро я уйду. Совсем. И больше никто не заставит меня быть кем-то… кроме самой себя. Я благодарна этому человеку. Он стал для меня настоящим светом.

Я развернулась, чтобы уйти. Но на полпути остановилась.

— Он никогда не полюбит ни тебя… ни меня.
Пока сам не откажется от прошлого.

Я не ждала ответа.
Повернулась и пошла в сторону зала, чувствуя, как ветер играется с подолом платья.

Позади, едва слышно, раздалось:

—Совсем с ума сошла…

Я усмехнулась. Пусть сейчас она не понимает. Но однажды поймёт. Обязательно поймёт.

Праздничный бал подошёл к концу. Один за другим экипажи выкатывались со двора, увозя гостей, утомлённых вином, музыкой и светской вежливостью.
Я стояла на крыльце, скрестив руки перед собой. Матушка настояла — точнее, потребовала — чтобы я лично проводила Алексея.

Он вышел ко мне во дворе, как всегда — выпрямленный, собранный. Но в этот раз — с искренней, почти мальчишеской улыбкой.
На глазах у всех он наклонился к клумбе, сорвал цветок — алый, словно метка — и протянул мне.

—Для самой прекрасной девушки вечера, — сказал он негромко, будто это была тайна только между нами.

Над крыльцом тут же раздался дружелюбный смех: «О, смотрите, Ордынцев и романтиком стал!»
Кто-то хлопнул его по плечу. Он только усмехнулся, не сводя с меня взгляда.

Я взяла цветок. Лёгкая улыбка тронула мои губы — жест рефлекторный, будто бы выученный. Я посмотрела ему в глаза. И вдруг — впервые за всё это время — в них не было холода. Только свет. Чистый, почти тёплый.

И что-то кольнуло в сердце. Тонкой иглой.

Он действительно… счастлив. По настоящему счастлив. Но не мной. Образом, что выстроила моя мать. Призраком из прошлого. Окойной Ириной. Он смотрит на меня — и не видит меня. И всё же — он улыбается.

Я не имею права чувствовать вину.

—Берегите себя, Алексей Семёнович… и… будьте счастливы, — сказала я. Сказала тихо, но ясно.

Он чуть удивился. Потом кивнул, чуть склонив голову:

— Несомненно буду. Через неделю… когда мы обвенчаемся… Я буду самым счастливым человеком на свете.

Я ничего не ответила. Лишь крепче сжала в пальцах стебель.

Алексей шагнул к карете. У двери он обернулся — на прощание — и, всё с той же светлой улыбкой, сказал:

—Ещё увидимся, Наталья Александровна.

Карета тронулась. Я осталась стоять на ступенях, как статуя, с цветком в руке.
И только когда звук колёс затих, я позволила себе прошептать — почти беззвучно:

—Вряд ли увидимся больше.

…

Я снова сидела в саду. Уже третий день подряд, в одном и том же кресле, с раскрытой книгой на коленях, которую почти не читала. Слуги, проходя мимо, украдкой бросали на меня взгляды — с недоумением, с любопытством. Кто-то, быть может, шептался, кто-то качал головой. Но мне было всё равно. Пусть думают, что я схожу с ума. Может, так и есть.