Белая Лилия

Глава 14.3 Танец перед рассветом

Утро выдалось ясным и таким… обманчиво спокойным. Солнце лилось в окно ровным, ласковым светом, будто ничего не знало о моих планах. Я проснулась до рассвета — сердце колотилось в груди, словно пробуждённое тревожным сном. Сегодня… Сегодня всё изменится.

Я долго лежала, глядя в потолок. Казалось, дом дышит, слушает, подглядывает. Доски под полом скрипят не так, шторы колышутся слишком резко. Я почти ждала, что вот-вот кто-то войдёт и скажет: «Мы всё знаем».

Но вместо этого вошли служанки, как всегда — с лёгкими поклонами, с привычными вопросами, с лентами в руках. Всё было по расписанию, как в театре. Только вот я — больше не актриса. Я — беглянка, что улыбается и машет, пока её лодка уже отвязана от берега.

Они заплели мне волосы, надели светлое платье. Слишком светлое. Слишком чистое, как будто смеялись надо мной. За столом уже ждали отец, мать и Левушка. Всё было… как всегда. Но и не как всегда. Вилки звенели о фарфор чуть громче, слова казались чужими.

— Мы тут с отцом подумали, — начала матушка с той своей напускной мягкостью, от которой я всегда чувствовала себя в клетке, — что стоит заранее подготовить комнату в поместье. Для тебя и Алексея. Вдруг вы захотите навестить нас после венчания.

Она улыбалась так тепло. Будто бы искренне. Будто бы не загоняла меня в этот союз, словно я пешка в шахматах.

Я кивнула. Натянуто. Как кукла.

—Конечно, матушка. Как вам будет угодно.

Мне хотелось разрыдаться. Но вместо этого я намазывала масло на хлеб, будто всё хорошо. Всё прекрасно. Ведь у меня будет муж, дом, комната для визитов. И не будет седла. Не будет свободы. Не будет… меня.

Левушка, как всегда, спас меня.

—Наташ, — зашептал он, придвигаясь ближе. — Мой пони совсем закапризничал… Он ни в какую не хочет гулять. Поможешь?

Я кивнула и тронула его волосы — родные, мягкие, тёплые. Только он никогда не предавал.

После завтрака мы с ним долго возились во дворе. Я гладила понурого пони, уговаривала его выйти, щекотала морду Левушки перьями, что торчали у него из шапки. Он смеялся, я смеялась с ним. И только внутри всё жгло: это — прощание. Может быть, он ещё не понимает, но я уже знала — это наш последний такой день.

А день и впрямь тянулся бесконечно. Часы будто шли вспять. Всё происходило как обычно, но каждое движение казалось мне тяжёлым. Как будто воздух сгустился. Как будто стены наблюдали.

Я вышла в сад. Села на ту самую скамью, где читала последние дни, делая вид, что всё в порядке. Но теперь я не могла ни читать, ни думать. Я просто смотрела, как солнечные пятна играют в листве, как пчёлы лениво кружат у цветов. Мир был прекрасен — и равнодушен.

Сегодня ночью я уйду. В седле. В темноте. Навстречу неизвестности.
Но сегодня днём — я всего лишь дочь. Всего лишь невеста. Всего лишь актриса, играющая свою последнюю роль.

К обеду приехала Елена. Я сразу поняла по её взгляду, что она всё прочла — и поняла. Она умела читать не только письма, но и между строк.

Я встретила её с улыбкой, стараясь скрыть дрожь в пальцах, пока мы шли в мою комнату. Слуги не обратили внимания — они привыкли, что мы частенько уединяемся для бесконечных разговоров о нарядах и поэзии.

Но в этот раз было не до пустых разговоров.

Мы заперлись в комнате, и я сразу перешла к делу. Я протянула ей мешочек с серебром, сшитый из подкладки старого плаща, и несколько украшений, что могли бы сойти за родовое приданое. Голос дрожал, но я держалась.

Попросила её обменять их на чеканные монеты. Немного — только то, что можно спрятать в карман платья или зашить в пояс. Я не могла этого сделать сама. Любое движение вне дома за эти дни — как вспышка в темноте. За мной следят. Я это чувствую.

Елена всё поняла. Молча кивала, но в глазах у неё стояли слёзы. Я знала, что она будет плакать. Но я не ожидала, что это будет так… беззвучно. Словно в ней уже что-то оторвалось.

Половину дня мы провели в шёпоте, почти боясь собственного дыхания. Я пыталась успокоить её, повторяя, что мы ещё обязательно увидимся. Не здесь, не сейчас — но обязательно. Где-нибудь на другом краю карты. Где ветры другие, и земля не знает слова «поместье».

Она ревела каждую секунду. Настолько, что я испугалась: вдруг кто-нибудь услышит за дверью. Вдруг вся эта хрупкая конструкция рухнет. Вдруг мой план станет известен до заката.

С трудом, с лаской, с уговорами, я выпроводила её. Она обняла меня, будто в последний раз. И, наверное, так оно и было. Я не знала, увижу ли её снова. Но сказала себе — не сейчас. Сейчас не время для слабости.

Я закрыла дверь. И только тогда позволила себе выдохнуть.

Сославшись на лёгкое недомогание, я велела служанке никого не пускать. Пусть думают, что у меня мигрень — или слёзы от предсвадебного волнения. Пусть. Главное — оставить меня одну.

Я открыла ящик комода. И нашла его — то самое платье. Простое, свободное, в казачьем стиле, сшитое из плотной ткани, выстиранное до мягкости. Я купила его ещё тогда — перед самым первым балом в этом уезде. Купила из каприза. И как же оно пригодилось.

Я переоделась быстро. Движения были точными, уверенными. Как будто не я, а кто-то другой — новая я — собиралась в дорогу. Я сплела косу — крепко, надёжно, чтобы волосы не мешали, когда мы рванём в степь. Посмотрела в зеркало.